Godless

Объявление

Когда ажиотаж битвы за жизнь отгорает, все постепенно проступает из тумана событий. Сначала объявляется дочь, слава всем богам, живая. Потом удается сдать в служб опеки ребенка, с уверениями, что она сама займется поисками матери, благо, есть, к кому обратиться. И затем остается лишь один пункт списка, убедиться, что Брайан жив.
В игре: ДУБЛИН, 2018. ПОШУМИМ, ЁПТА!

Порталы ждут своих смельчаков!
Скоро будут обновления по темам Люц что-то снова замышляет, у КОВ полно работы, а в СБС грядут крупные неприятности!. Не пропустите.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Godless » real time » [01.08.2018] Schwarzalbenheims Gewurm


[01.08.2018] Schwarzalbenheims Gewurm

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

[epi]SCHWARZALBENHEIMS GEWURM 01.08.2018
Aegir, Edwin, Samanta.
http://forumfiles.ru/files/0019/a2/29/60419.png
http://sg.uploads.ru/XBtMm.gif
Unter unterdes Fjorgyn Haut
In der Erde verborg nem Herzen
Arbeiten Zwerge der Unterwelt
Mit der Gotter gar glanzendem Gold
Draupnir, Mjolnir und Gullburste
Kunst des Schwarzalben
Brokk da Eitre und Sindre
Lass den Hammer schlagem nochmals

[/epi]

Отредактировано Aegir Snyaleig (2018-09-12 18:08:45)

+1

2

Гром грянул в небо будто бы исподтишка и будто бы выжидая удара.

Они-то его не ждали, дождь хлынул невпопад, Змей слишком поздно понял, что ткань эта — цветастая, слишком тесно липнет к плечам, жжёт остриями нелепых блесток — не хранит ни тепла, ни жара, намокает, льнёт — а он только к чужому плечу да почти моляще, расцепляет руки как узлы, ищет что-то в рюкзаке, кажется — зонт, кажется — его там нет, извиняюще смотрит в ответ, ивиняюще чернеют его глаза, чёрным в чёрное смотрит и по щекам течёт, улыбается — не слёзы, ловко ловит на ладонь, на пальцы, угольный карандаш такой забавный, особенно, если красить губы, оттого он улыбается так размыто и сипло, будто бы от голоса ничего не осталось, голос кроет как картой — гром, он задыхается, губы кривятся по инерции, весь становится дрожью, потом только — сиплым вскриком.

У него сначала будто бы слёзы, потом только Змей вспоминает, что боится грозы.
Не проснулся ли Тор.

Не проснулся, на майке скалится белый ворон, влажно льнёт к рёбрам, под ребрами свернулась сталь, такая, что не согнуть. Трудно — выдохнуть, потом вдохнуть, ладонь Эдвина под эгировой всё ещё как мольба, он шепчет губами что-то созвучное с «уйдём», потом что-то на «пожа» и не кончает до конца, потому что опять с ног валит звук, и в бьётся в виски ка волна — у него такой неописуемый человечий взгляд, что он смотрит мимо и будто бы сквозь себя, Эдвин, Эдвин, — молится, вытягивая пальцы из, — пожалуйста, пожалуйста, пора уходить, но идти почему-то до упорства некуда, голос дрожит как листок осины, и можно забыть, что взгляд у него змеин.
У Эдвина на футболке дурацкий принт, он пальцами за него, пальцами, потом только ниже ведёт, куда-то в грудь, понимает, что не может забраться под, тот почему-то выше, тот почему-то вспоминает, как смеялся, когда вдруг смотрел снизу вверх — иной на каблуках, а он — а он кеды шнурует нелепо, наспех.

Они пошли гулять, пошли и забыли увидеть прогноз на сегодня, это почти смешно, только Змей всё ещё помнит все свои фобии наизусть, он тянется — потом отступает, вспоминает, как может быть сладка плата за слова, на которых хватает пальцев, он мысленно, безмолвно, губы, — сплошная линия подтёка — безмолвно говорит, что ему страшно, будто бы для этого совершенно не нужно иметь дрожащих в такт судороге плечей, и ритм — грозы, заставляет его пугаться, начиная с самого хребта, у Ньярла такие глаза, что бояться совсем не хочется, но только легко касаться щеки, становясь на цыпочки, касается губами, и они — чёрные, и щёки иного — чёрные тоже, влажные, но они оба не плачут.

Они смеются, пусть Змей и действительно смеётся сквозь слёзы.

Они бегут сквозь улицы, бежит Змей, обвивая чужое запястья и утягивая за собой, Ньярлу нравится дождь, только Змей предпочёл бы не слышать, не слышать совсем, капли бьются ему о кости плечей, по-летнему беззащитных, как о стекло, бьются о лицо, чернильное от самых глаз и вплоть до губ.

А дальше только стекло двери — первой попавшейся под руку, щёки ласково лизнула духота, потом — пыль, едва — знакомое что-то, родное, Змей раскрывает глаза — по-настоящему — у него липкие ресницы, и он не видит с начала ничего, а потом только — потом только понимает, что они зашли в книжный, и отпускает руку Ньярла, и опускает взгляд — на нём дурные рваные шорты, гольфы до бедра да кеды по колено, черноты в нем — по самый подбородок, он неловко утирается рукой, почти стыдно, за дверью гремит гром — и он считает, что это его оправдывает, что это оправдывает их.

— Простите. Неудачная погода выдалась, — жмёт плечами, жмётся к Эдвину, ища безмолвного подтверждения, но предпочитая не чувствовать его сейчас, — Мы у вас переждём, хорошо?

Переступает порог более чем на право остаться, улыбаясь самой дурацкой из улыбок, такой человеческой, что к ней совсем не идут его настоящие глаза — он смаргивает их, спохватившись, не выходит — у женщины за прилавком в лице что-то такое, что хочется глядеть янтарно и пристально.

Глядеть так, что колется зрачок и что-то даже в груди.

+2

3

Это было так неожиданно, так внезапно. Дождь. За какие-то секунды небо потемнело, окрасилось будто углем, будто тем углем, что на губах, чем подведены были глаза, густо-густо. Сегодня он играл в готику, словно сошедший со страниц молодежного журнала одиннадцать лет назад, в благословенном две тысячи седьмом. Дождь стекал по лицу, окрашивая его в черный, подтеки размазывались, создавая странную картинку, будто неудачный грим. Капли лупят по корсету, пробираясь сквозь сетчатые митенки, по кожаным штанам, заправленным в высокие сапоги любимой фирмы на остром каблуке. Эпатаж, как всегда, и издалека его можно принять за очень высокую деву, и волосы длинные, черные, облепляют лицо, облепляют словно больные вены. Сплошное черное пятно.

Змей вьется, бьется рядом, он чувствует его беспокойство. Знает, что белый не любит, боится грозу. Каждую грозовую ночь Эдвин с ним, не оставляет одного, сидит рядом, они вместе прячутся на постели, словно дети. Играют в игру "спрячься от грозы", активируя защитный купол одеяла.
Эдвин сжимает его ладонь в пальцах, крепко, показывает, что он здесь, он с ним и никуда не денется, и тогда любой Тор им будет нипочем. И гроза. И дождь, превращающий их в чернильные кляксы.
Всё будет неважно и всё будет нестрашно. И всё будет преодолено.
Я тут, я рядом, я с тобой. Беззвучные сигналы, когда крепче сжимаются мокрые пальцы, обхватывая и удерживая, послушно идет за ним, бежит неуклюже, каблуки не предназначены для бега.
И да - один ломается, так что Эдвин с трудом удерживается от падения, совершая какой-то неведомый пируэт. Чертыхается, а потом смеется. Как глупо он сейчас выглядит, и смех будто сквозь слезы, но слез нет, нет, только капли дождя и радость даже в этот ненастный день.

- Мы похожи на двух чучел, - констатирует факт и вновь смеется, идет, держа сапог со сломанным каблуком в руке, и наступая на мокрый асфальт, в лужи, прямо так, босой ногой, потому что ему не нравятся носки, особенно мокрые.
Как странно и как смешно. И никого нет на улице, чтобы запечатлеть этот триумфальный поход.
Он склоняется к белому и легко целует его в нос, оставляя след от черной губной помады, что совсем не была водостойкой и смазывалась. А у белого теперь чернильное пятно на носу. А белый теперь сам весь черный, ведь у него тоже потекла и тушь, и угольный карандаш, который он подводил глаза и мазал губы, отвергнув помаду. Помада для слабаков, да? Он идет по более экзотическому пути, и Эдвин всегда любит в нем нестандартные решения. Эдвин его просто любит. Наверное, он уже стал свыкаться с этим новым чувством. А может нет. Но изучение оного было очень увлекательно.

Снежинка шарит в кожаном рюкзачке, а зонт они не брали. Решение погулять было спонтанным, как обычно, и они не готовились. не смотрели прогноз, не брали зонт или солнечные очки, просто встал и ушли, одевшись так, как им захотелось на данный момент.
Молния вновь чертит сквозь небо. Это красиво, хотя Змей не в восторге. Эдвин понимает его, некоторые страхи сидят так глубоко, так въелись в душу, что даже он не в силах их выковырять из подкорок разума.

Впереди книжный магазин и они устремляются туда. В мир знаний, в мир такого особенного запаха страниц. И такие чуждые там, в спокойствии безмолвных томов и тишине. Словно иномирцы, словно не отсюда. А может, так и есть. Да, так и есть. И они - два чернильных пятна, две кляксы на белоснежной бумаге.
Эдвин смеется, потому что мысленно представляет их со Снежинкой вид, потому что видит, как у женщины за прилавком слегка приподнимаются брови, хоть она, кажется, прячет свое удивление.
- Мы не посмотрели прогноз погоды, - со смехом подтверждает слова Змея, кивает утвердительно. Не посмотрели, не взяли, много разных не.
Можно переждать здесь. Здесь тихо, а на улице темно и шумно от ливня и гремящего грома. Не проснулся ли Тор... нет, не проснулся. Это просто гроза и просто гром. Без привязки к древним скандинавским богам. А Эдвин всё еще держит ладонь Змея, показывая, что здесь и рядом.
Кажется, он брал с собой черничный морс в термосе.

+2

4

Страницы книг, выставленных на полках, пахнут типографской краской и свежей бумагой. В носу от этого запаха свербит, и хочется по-волчьи расчихаться, тереть нос лапой, поскуливать. Страницы книг, спрятанных в задних комнатах да под витринами, пахнут пылью и стариной, пахнут ржавчиной, как листья деревьев Ярнвида, пахнут старой, давно пролитой, в землю ушедшей, травой поросшей, кровью. Этот запах Ангрбоде тоже не по душе. Слишком напоминает о днях старых, когда под рукой ее кланы ходили, когда рвали огромные волки своих врагов железными зубами, когда ворожили йотунские карги. Но в то же время ей хочется раз за разом прикасаться к желтоватой бумаге, чувствуя под мягкими подушечками пальцев шероховатость вытесненных букв. Ей вовсе не страшно, что кто-то увидит, ей вовсе не больно раз за разом воскрешать в себе то, что еще осталось от гордой Ангрбоды, почти поглощенной ныне очередным нелепым, и таким слабым телом.
В прошлом осталась дева-воительница, с богом ложе делившая. Набрось на плечи эти доспех - согнется пополам, сломается, по колено в землю провалится, как глупый Трюм после удара Тора. Дай в эти руки копье - оттянет тяжесть их почти до самой земли, задрожат пальцы. И не исправить того, один неверный шаг, один тяжелый груз и остановится сердце глупое. Слабое, слабое тело. Плохо. Пхут. Теперь её стезя - книжки глупые читать, да вспоминать. Да видеть иногда во снах своих сыновей, да дочь спящую в Хельхейме. Разорвал ли Фенрир цепь его сковавшую? Открыл ли глаза свои ото сна Йормурганд? Ей бы больше времени, чтоб найти их, да посмотреть какими стали, в возрасте босоногом от нее оторванные ненавистными асами, да все не выходит. Проклятье ли, злая ли судьба, да вечно обрываются нити судьбы, тяжести души ее не выдержав. Тяжелая душа у великанши Ангрбоды, железная. Как листья на деревьях. Потому поторопиться бы ей, раз привело предвидение в этот город древний на земле чужой. Но пока великанша лишь собирается с силами, медлит, словно бы чего-то боясь. Глупость, конечно. Страх ей неведом. Только тяжелая ржавая тоска.

Людей тут бывает мало, люди сюда почти не заходят. Лишь студенты, в поисках учебной литературы, да неугомонные подростки в отдел тот, в котором продаются тоненькие книжицы с картинками и коротенькими подписями. Как умы их коротенькими. Своих бы детей учила, как только на ноги твердо встанут, железной рукой, стальной волей. Воинов бы растила, да и умом не скорбных, а не этих... читают комиксы свои, мечтают о том, как бы стать Человеков-Пауком, просто так, без труда силу получив.
Людей тут бывает мало, а те, что заходят не просто так, те не к книгам пришли и не к Ангрбоде. К хозяйке магазина, у них свои дела. Никому больше не нужна книжная премудрость, никто не тянется к пыльным фолиантам за истиной. Бумажные страницы и толстые обложки заменили смартфоны. Наверное, это закономерно. Время идет, время не останавливается. Время их всех погубит.

Звенит колокольчик, поднимает женщина голову от страниц талмуда на коленях лежащего, и замирает, дернув губой. Потому что стоящая на пороге парочка вызывает лишь одно желание - махнуть рукой, проговорив: «ну, померещились, и будет, брысь отсюда». За дверью грохотнуло, словно бы сопровождая явление парочки в черном спецэффектами.
И в груди почему-то, огонь. В ледяном сердце, в чужом теле, жжется втрое больнее при взгляде на ту фигуру, что чуть светлее, - ровно на одну волну белых волос. Ангрбода моргает, пристально всматриваясь, и словно бы не видит. Не видит незнакомого лица, не видит хрупкости фигуры затянутой в отвратительные шмотки, что блудница бы носить постеснялась. Видит только зрачок узкий, змеиный, да слышит шелест чешуи. А потом все заканчивается. Не чешуя шуршит по полу, а дождь на пороге. И в глазах мальчика не древняя мудрость веков прожитых, а застывшее извинение за вторжение. И, все-таки, она встает и тянется вперед, губы плотно сжав, почти до лопающейся кровавыми трещинками кожи.
- Ты долго шел, - на языке родном и потаенном. Давно забытом и стершемся из памяти людей.
Ответит ли. Не ошиблась ли. Как разобраться в хитросплетении видений, что посещают ее все реже и реже, словно боясь силой своей сломать ее тюрьму из плоти? Как поверить самой себе.

Отредактировано Samanta Foster (2018-09-19 13:03:33)

+1


Вы здесь » Godless » real time » [01.08.2018] Schwarzalbenheims Gewurm