Godless

Объявление

А теперь эта милая улыбка превратилась в оскал. Мужчина, уставший, но не измотанный, подгоняемый азартом охоты и спиной парнишки, что был с каждым рывком все ближе, слепо следовал за ярким пятном, предвкушая, как он развлечется с наглым пареньком, посмевшим сбежать от него в этот чертов лес. Каждый раз, когда курточка ребенка резко обрывалась вниз, сердце мужчины екало от нетерпения, ведь это значило, что у него вновь появлялось небольшое преимущество, когда паренек приходит в себя после очередного падения, уменьшая расстояние между ними. Облизывая пересохшие от волнения губы, он подбирался все ближе, не замечая, как лес вокруг становится все мрачнее.
В игре: ДУБЛИН, 2018. ВСЁ ЕЩЕ ШУМИМ!

Некоторые из миров пантеонов теперь снова доступны для всех желающих! Открыт ящик Пандоры! И все новости Безбожников еще и в ТГ!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Godless » real time » [25.08.2018] What's wrong with you?


[25.08.2018] What's wrong with you?

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

[epi]WHAT'S WRONG WITH YOU? 25.08.18
Deborah Crawford, Theodore Dickens
http://forumfiles.ru/files/0019/a2/29/60419.png
http://s9.uploads.ru/y5Yth.gif
Серьёзно, да что с тобой не так?![/epi]

+2

2

Раньше, когда Дебора была совсем еще малышкой, родители секли ее розгами за малейшую провинность. Это мог быть громкий смех, когда она видела смешного кота, или случайно пролитая вода. Для них ненормальным было любое отхождение от правил, которое выливалось если не в жестокое избиение, то громкую ругань, заканчивающуюся ее же слезами и причитаниями родителей. «За что нам такая дочь?» - ревела мать. «Да в тебе бесы живут!» - орал на нее обессиленный отец. Хотя, если подумать, любому ребенку хочется бегать и играть, разве нет? Они пытались воспитывать ее с помощью Библии, постоянно говорили о грехах, брали с собой в церковь и не желали отдавать в школу. Помнится, родители даже друзей не давали ей заводить, боясь, что их дочь хоть как-то могли испортить. Но ни жесткое воспитание, ни отсутствие игрушек и интересных книг, не могли выбить в Деборе ту детскую активность, которую родители ненавидели.  Когда они отдали ее в монастырь, в надежде, что сестры смогут воспитать из нее «благоразумного человека», Дебора подумала, что это похоже на передачу неугомонного щенка в приют, когда хозяева понимают, что характер животного не подошел. Только она животным никогда не была.

В монастыре истязания продолжались, принимая иной раз совершенно мучительную форму: были ли это долгие разучивания молитв, стояние часами на горохе, вынужденные голодовки – она привыкла, что провинности наказываются, если не ей же в форме суровых самоистязаний, то кем-то, стоящим свыше. Сестер она всегда могла понять: у них на шее сидело несколько шебутных девочек, нарушавших вековое спокойствие, и приучить их к порядку эти женщины, далекие от педагогики и воспитания, могли только жесткими наказаниями. Родителей она, пожалуй, не простит уже никогда. Сейчас они могли бы ей гордиться: она ненавидела, когда что-то делалось не по правилам, была пунктуальной и закрытой от людей, привыкла истязать себя за малейшую оплошность, даже если она таковой не являлась. Дебора была не по годам одинокой. 

Пожалуй, религиозность – единственное, что в ней так и не воспитали. В Деборе, если задуматься, никогда не было трепетного отношения к Богу, молитвам и всему, что так обожали ее родные родители, в чем жили сестры. Поэтому она так легко оставила монастырь. Поэтому больше не общалась с семьей – мать была беременна, когда ее отдали, и ей хотелось верить, что новым ребенком они довольны больше, чем ей самой. О возможном брате или сестре она не думала вообще. Честно говоря, своих проблем было выше-крыши, а о том, что это грех и думать не желала. Впрочем, одна ирония судьбы чего стоила: она, Наама, демон соблазнения, родилась в семье глубоко верующих, воспитывалась при церкви, это было на столько же смешно, насколько и грустно. Родись она в другом месте, все было бы по-другому. Какие уж грехи, с ее прошлым.

Наверное, если подумать, именно ее демоническая порода была виновата в том, что она так нигде не прижилась.

О собственной демонической сущности, как и о прошлой жизни, Дебора старалась не думать вообще: в ее голове это приравнивалось бардаку в комнате, на который закрываешь глаза. Она только начала работать на подхвате о Льюиса, и о каком-то контроле и речи быть не могло: ей постоянно хотелось скупать брендовые вещи, часами выбирая между двумя одинаковыми блузками, бессмысленно бродя по бутикам. «Вторая суть» словно сходила с ума, постоянно желала тратить огромное количество денег на бессмысленные вещи, которые будут без дела валяться в шкафу. Ее голову разрывало от желания съехать из ее скромной съемной квартирки в апартаменты побогаче, обставленные, словно для королевы. Держать себя в руках было невероятно тяжело, пускай и Офелия постоянно говорила, что в этом нет ничего страшного. Что это пройдет.

Как-то не проходило.

К тому же, сдерживаться у нее получалось далеко не всегда. Некоторые моменты и вовсе были на столько унизительны, что вспоминать о них Дебора не любила. Те разы, когда она приходила в сознание в чужой постели, для нее были на столько ужасающие, что порезы на руках и бедрах иной раз не заживали неделями, в последствии превращаясь в ужасающие шрамы. Именно по этой причине она и уехала в монастырь, не желая срываться на ни в чем не повинных людях.

Возможно, стоило поделиться со своими проблемами с Люцифером, как с более опытным, но собственная гордость, неумение делиться проблемами, выработанное ранним взрослением, как и тотальное недоверие к чужому человеку, не давали ей этого сделать.  Да и не знала она, что он ей скажет. Отпустить и принять себя? Прекратить ненавидеть то, чем являешься? Советы, практическое применение которых невозможно в ее конкретном случае.

Дебора окинула взглядом лежавшего рядом мужчину. Ей было неловко от того, что произошло, и что это случилось уже даже не в первый раз: она не помнила, ни как его зовут, ни где они познакомились – в голове весь вечер словно был туман, а очнулась она, когда уставший мужчина откинулся на подушки рядом, ласково перебирая ее волосы. В такие моменты она начала ненавидеть себя особенно сильно: воспитание, не позволявшее быть легкомысленной, жестко пресекало все случайные связи. Сама мысль о том, что ей по своей природе суждено быть «павшей», была ненавистна.

Тихо поднявшись с кровати, Дебора нашла свою одежду, разбросанную по всей комнате, отстраненно понимая, что снова умудрилась купить себе короткое платье, которое после отправится на свалку. Думать об этом не хотелось. Ей оставалось только надееться, что она не оставляла свой номер, не называла имя – ничего из того, что дало бы возможность ее найти.

Уже дома, в собственной квартире, в привычной одежде, Дебора дала волю слезам. Ее жизнь превращалась в полнейший бардак, и у нее не оставалось сил, чтобы выносить это. Бардак, в котором ей совершенно не было места. Люцифер, его сын, падшие ангелы, демоны – это было чужим, не ее, не в этом мире ей было место, совсем не в нем. Ей нужно было отказаться тогда, несколько дней назад, не идти на поводу у тихого голоса, обещавшего защиту. Нужно было выстраивать собственную линию защиты, запереть себя в келье, как она и планировала, и никогда не выходить. Нужно было бороться с собой, а не думать, что можно что-то исправить.

Она не справляется.

Размазывая слезы по щекам, Дебора поднялась с пола и, пошатываясь, добралась до ванной, где хранила небольшую коробку с лезвиями. Ей казалось, что таким образом она контролирует себя, наказывает за погрешности, создает живое доказательство того, что она – слабачка, не способная держать себя в руках. Пыталась создать хоть какой-то якорь, позволяющий держать себя под контролем.

На нежной коже уже практически не оставалось места - за годы, что она привыкла резать себя же,  но ей было все равно – лезвие скользило по старым шрамам, вскрывая их, делая еще глубже. Она не пыталась закончить жизнь самоубийством, хотя, наверное, так было бы проще. Проще для всех: Люцифера, Теодора, Лилит. Для нее самой.

Она уже не боялась боли - она стала привычной. Не боялась упасть в обморок от потери крови, не боялась испачкать плитку вокруг себя. В такие моменты сознание выключалось: оставалась она и ее собственная ненависть. Оперевшись на стену и зажав в ладони лезвие, тут же вспоровшее кожу, она вспомнила, как страшно это было делать в первый раз. И как бессмысленно было сейчас.
Беспокоило ее только одно: случай с Заком, как оказалось, ничему ее не научил. Ценить себя у нее все еще не получалось.

Выдохнув, она подумала о том, что завтра ей снова идти на работу. Снова пытаться выдавливать из себя улыбку, выполнять кучу обязанностей. Постоянно анализировать свое поведение, пытаться одергивать себя каждый раз, когда, совершенно непроизвольно, вылетали ужимки или гребаный флирт. Делать этого совершенно не хотелось, сил уже не оставалось ни на что.

Трясущейся рукой Дебора дотянулась до телефона, который бросила неподалеку на пол, и набрала сообщение боссу с просьбой об отгуле на пару дней, заляпывая телефон кровью и слезами.

Так дальше продолжаться не должно.

Отредактировано Deborah Crawford (2018-09-29 00:41:47)

+2

3

Тео откровенно устал. Устал пытаться понять, какого чёрта происходит вокруг него и что ему с этим делать, а главное нужно ли хоть что-то предпринимать или лучше для всех, и для себя в первую очередь, притвориться, что всё вернулось на круги своя как-то само собой. Он ведь в самом деле с большим трудом увязывал произошедшие парой дней ранее с его обычной жизнью и отказывался принимать всё это как должное. Не должен был Зак резать вены в его ванной, не должен был приходить к нему Рафаил с откровенной претензией, нанося удары за неаккуратные фразы, а он в свою очередь просто принимать их. Всё это было слишком сюрреалистично. Его дом не должен был быть исключительно его, он был их. И в нём не хватало Зака, которого он собственноручно выставил за дверь. Он не верил, что спустя время у него всё отболит, что он сможет и захочет простить вот так запросто, но.. быть одному тоже было невыносимо. Страшно. Больно. Горько. Он отвык. Стоило буре, поднятой Ньярлом утихнуть, как его снова накрыло гулкой тишиной, среди которой он чувствовал себя чертовски одиноко. Чувства вины перед вздумавшим сбежать от него изуверским образом Олдриджем уже не было, зато была какая-то детская обида, укоренившаяся в нём, когда он заявился к нему в палату втихаря, в ночи, не желая разговаривать, надеясь, что тот спит. Всё равно он не знал, что ему сказать, чтобы не усугубить. Ему, нет, им нужно было время. Время не лечит - это всё вранье, просто со временем проще найти нужные слова, если они, конечно, вообще существуют. И чувства притупляются.

На самом деле, решив наведаться в больницу, он просто хотел убедиться, что Зак в порядке, насколько он вообще мог быть в нём, и оставить ему ключ. Такой глупый жест на самом деле, но ему так остро хотелось сделать этот маленький шажок к примирению, если можно было его так назвать. Да, Зак - уязвимость. Но он его чёртова уязвимость, его собственная, оступившаяся, совершившая страшную ошибку, результаты которой расхлёбывали все, кому он был дорог, слабость. Его личная. И он не раз оставлял на нём метки, желая присвоить, доказать целому миру, что это его, но, кажется, так и не смог. Даже себе ничего доказать не смог, раз так запросто вышел из себя, снова завернулся в свой кокон одиночества и боли.
И, если честно, оказавшись в палате, бесшумно опустившись в кресло для посетителей Тео долго и задумчиво разглядывал парочку лучших друзей, как оказалось, спящих в обнимку, измученных, даже во сне, кажется, хмурящихся. Он не ревновал, нет. Ему было обидно. И самую малость паскудно. Это он сказал, что Зак ему не нужен, но он запутался. И был наказан. Остался один на один со всем, что было после. А с Заком был отец. И с Заком была Дебби. Славная девочка, щедрая на заботу к тем, кто ей нравится, крепко обнимающая его Закари и спящая у него на плече. Это было даже мило. Вот только. Вот только Диккенсу предстояло вернуться в пустой дом, быть покинутым. Без друзей, без поддержки семьи, без отца, который бы пришёл бить морду тому, кто причинил его сыну боль. Пока он сидел там, он даже улыбался. И улыбка была грустной, но отчего-то понимающей. Так правильно. Если он сам не может помочь Закари, то пусть ему помогут другие. Обнимут покрепче, скажут правильные слова, а он.. а он просто оставит ключ в конверте, на котором даже не потрудился написать от кого он. Если бы он не был таким идиотом, он бы смог выжать из себя хотя бы жалкое "возвращайся", но его гложила досада. И чувство, что его предали. В самом деле предали. И он также бесшумно, как появился, исчез.
А теперь собирался проведать подружку Зака, потому что сомневался, что она в порядке. И отлично понимал, что её беды - очередной удар по Олдриджу. Ему на самом деле должно быть плевать, но ему отчего-то не было. Да и  свыкся он уже с ролью не самого щедрого на советы попечителя Деббс. Зайти, проведать, уйти. Что тут сложного? Можно ещё и кофе перехватить с утра, впрочем с последним ему к Деборе явно не сегодня, когда ему вздумалось заявиться к ней поздним вечером, почти ночью после того как пару часов бездумно мотался по городу на своей машине, стараясь не думать.

Поднявшись по лестнице, Диккенс на удивление вежливо постучал в дверь, в кои-то веки не пытаясь привлечь внимание хозяйки квартиры ни громким окликом, ни попыткой выбить дверь с ноги. Ни к чему. Стук. Ещё стук. В ответ тишина. Тео закатил глаза, недовольно проворчав, где он видел все эти визиты вежливости. Никакого уважения. Он и без подобных попыток игнорировать его присутствие, отлично знал, что он Дебби не нравится. Его это, в общем-то, даже не задевало, по крайней мере в разы меньше, чем их дружба с Заком, если уж быть с самим собой честным до конца. Но раз уж он всё равно уже сюда приехал, то прямо-таки обязан убедиться, что очередная головная боль жива и как послушная девочка проводит вечера дома с книжкой. Нет, он не имел ничего против её потенциальной личной жизни, но не верил в неё в принципе. Задумчиво почесав бровь, прикрывшись мороком, Тео раскрыл крылья и переместился в квартиру, задумчиво оглядывая чужое жильё.

- Эй, Дебби, солнце, где ты? Неужели ты мне не рада?

Заслышав шум в ванной, демон не спеша направился в ту сторону, даже не раскошеливаясь на дежурную улыбку. Его пока хватало исключительно на привычный тон в разговорах и наглый взгляд, улыбки были где-то за гранью его возможностей да и зачем Кроуфорд его лживая маска? Она всё равно никогда ей не верила. Потянув на себя дверь в ванную, Тео замер, испытывая острое чувство дежавю. Только кафель был не его ванной. Это была чужая квартира. И на полу, размазывая слёзы и кровь был вовсе не Зак. Тео открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут же поджал губы, мрачно оценивая ситуацию на критичность. И внутренне вскипая от идиотизма окружающих его людей. Ну или нелюдей, если точнее.

- Вы сговорились? Где аптечка? Эй, посмотри на меня! Где аптечка, Дебора?! - наклонившись, совершенно не страшась заляпаться в чужих слезах или крови, Тео настойчиво встряхнул девушку, толком не откликающуюся на его голос. Встряхнул ещё раз. Всё без толку. Сомкнув челюсть покрепче лишь бы не ляпнуть что-нибудь со злости, что-нибудь такое после чего обратной дороги опять не будет.
И почему только вокруг него собрались сплошь нестабильные подростки? Почему именно вокруг него? Он ни черта не может для них сделать, не может им помочь. Они друг другу лучше помогали, неужто увиденное в больнице ни о чём Дебби не сказало? Тео не понимал. Не понимал и злился. А перед глазами упорно вставали картины прошлых дней, залитый кровью пол и Зак. Зак в крови и без сознания. Тео зло мотнул головой, обнял за плечи Деббс, потянул её вверх, вынуждая встать, поддерживая и упрямо выпроваживая из ванной, аляписто украшенной красным. Ему нужно было уйти подальше от призраков прошлого, что нужно было Дебби он не знал, но держал её крепко, неловко поглаживая по плечу и всё пытаясь решить, что он может, а главное хочет сказать очередной страдалице. Какого чёрта? Как тебе это пришло в голову? Что случилось? Горите все синим пламенем?  Парень усадил девушку, да уж скорее девчонку, на стул в кухне, вернулся в ванную, перерыл тумбы, с трудом найдя аптечку, и вернулся к своей подопечной, за которой тоже не усмотрел. Хреновый из него наставник.

- Эй, Дебби, эй, ты меня слышишь? Какого хрена? Что за акт самоистязания? Да скажи ты уже что-нибудь! - он вообще никогда не отличался пониманием и любовью к ближнему своему, особенно теперь. Ему самому худо. И страшно. И больно. Но он же не режет себя! Он терпит. Какой смысл наносить себе увечья? Тео не понимал, но аккуратно, почти бережно вытер дорожку слёз на щеке Кроуфорд и принялся обрабатывать раны, чертыхаясь. И когда он только успел записать в медбратья и детские психологи?

+2

4

Взгляды, что пожары – распаляют. Чужие прикосновения к коже – клейма, не стереть. Слезы – душат, глаза сушат, не идут – грех.  Каждое погружение – порочный круг, не разорвать. Снова и снова, прямиком на дно. В бездну. Затуманенное сознание, полный сдвиг по фазе - не оправдание. Не сработают ни молитвы, ни бесконечные самонаказания. Только контроль. Бесконечный контроль, ослабевший после всех эмоциональных переживаний.

Дебора знала, что Наама – часть ее. Та самая часть, которую не хотелось показывать никому, а лишь спрятать где-то глубоко, запереть на семь замков и никогда их не открывать. Позорная сторона личности, как черта, которую не выпускают на людях, скрывают, делают все, чтобы изменить себя в лучшую сторону. У нее изменить не получалось, словно ее характер – слишком слабый, не способный выдержать такую нагрузку, - прогибался под суровую действительность.  Спрашивается, а неужели действительно так сложно сдерживать собственное зло? Ей, откровенно говоря, было даже не так противно шататься часами по магазинам, прививать себе привычки ухаживать за собой, сколько пугало, как легко рушился единственный моральный запрет, прочно выстроенный еще со времен жизни у биологических родителей: она не могла принять, что для того, чтобы продлевать собственную жизнь, ей приходилось спать с незнакомыми мужчинами. Это было против ее правил, против ее воспитания, против тех принципов, которую Дебора выстроила себе за годы жизни. Это было просто неправильно, и ей казалось, что лучше умереть самой, чем позволять медленно умирать другим, что капля за каплей отдавали ей свою жизнь.

Казалось бы, не было раньше ничего сложного: стремись вперед. Не сходись слишком близко с людьми. Рассчитывай только на себя. Найди того, кого полюбишь. Ничего особенного и запредельного – простой план, требующий лишь отдачи и веры в свои силы. Просто план, разрушившийся под гнетом старых воспоминаний. Забытый навсегда, когда вновь проснулось ее всепожирающее нутро.

Она старалась, правда старалась держать себя в руках: игнорировала жутчайшее чувство голода и бесконечно бурчащий живот. Игнорировала обеспокоенные вопросы о собственном самочувствии, когда знакомые видели неестественную, буквально трупную бледность, огромные синяки под глазами, которые не исчезали, сколько бы она не спала по выходным. Не обращала внимания на висящую мешком одежду, расстроенные вздохи Офелии и подозрительные взгляды Льюиса. Улыбалась ласково Заку, убеждая, что у нее все хорошо. Что нужно просто перетерпеть.

Перетерпеть не получалось. Срывы происходили неожиданно, в такие моменты, когда она, казалось, чувствовала себя лучше всего. Снова и снова она возвращалась в сознание в чужой постели, ощущая непередаваемое чувство сытости и легкой лени. Снова и снова видела незнакомые лица, чужие руки на собственном теле, где прикосновение горели метками – пороком. Снова и снова рушился ее взгляд на мир – осыпался пеплом зажжённых любовниками сигарет.

Дебора пообещала Закари, что сможет разобраться с этим: будет держать демона в себе в узде, построит толстую железную стену внутри своего же сознания. Что она будет сильной – ради него. Ради себя.

Не получалось. Опять. Она могла лишь нарушать и разрушать. Сколько можно быть на столько слабой?

- Дебби! – Дебора очнулась, буквально вынырнула из своей истерики, полной ненависти к себе самой, и с удивлением уставилась на Теодора, вытиравшего слезы с ее щек, оставляя на коже красные разводы. И когда только он успел прийти? Почему она даже не заметила его присутствия? Тело мгновенно охватила дрожь: захотелось оттолкнуть, отпрянуть, закричать, чтобы он ушел. Чтобы не трогал ее – не касался ее тела. Оно – грязь. Грязь, которую не отмыть никогда. Тот факт, что Тео ничего не нужно было от нее, по крайней мере, в таком смысле, а что там себе запланировал ушлый демон она знать не знала и знать не желала, все же не успокаивал. Дебора дернулась, когда Диккенс, жестко схватив ладонь, начал обрабатывать изрезанную кожу, туго бинтуя.

Вырываться не было сил – пусть сделает свое дело и уйдет, пока она будет страдать в агонии из собственной вины. Вины к Заку, обещание перед которым не смогла сдержать. Вины перед тем мужчиной, которому основательно сократила жизнь. Вины перед собой – не справилась. Она заставила себя начать глубоко дышать, пытаясь прекратить истерику: реветь перед Теодором, показывать ему свою слабость она не собиралась. Это не его дело. Потом, уже когда останется одна - разберется со всем, в том числе и с бушующими эмоциями внутри себя.

Только не при чужих.

- Это не акт, - голос хрипел, словно после долгого сна. Она неловко прокашлялась, недовольно смотря на сына Люцифера. И зачем только пришел, если виделись совсем недавно? – Я так успокаиваюсь. Помогает, когда слетает контроль.

Дебора не стала говорить, что это, на самом деле, наказание за проявленную слабость. За неумение сдерживаться. Наказание, которое никогда не помогало, но от наличия его в своей жизни становилось спокойнее. Словно ниточка, крепко державшая ее связь с прошлым целой. Она повертела головой, пока Тео возился с бинтами, осматриваясь. И как они оказались на ее кухне? Неужели она на столько ушла в себя? Ей нужно было что-то сказать навязанному надсмотрщику, может, впихнуть в него еды или кофе, чтобы он оставил ее одну, отпустил ее руки, нарушающие личное пространство – ничьи прикосновения, кроме Закари, она не терпела – позволяя вновь собирать себя по кусочкам. Чтобы утром с гордым лицом она могла вернуться в норму.

Самостоятельно. Как делала всегда.

- В любом случае, что ты опять тут забыл? Виделись недавно. Спасибо за помощь, конечно, но я сама прекрасно справляюсь. Убиваться не собиралась, вроде как.

Она выдернула забинтованную руку из чужих ладоней, стараясь как можно быстрее разорвать нежеланный физический контакт, и посмотрела Тео прямо в глаза: раздражение, удивление и злость – в принципе, вполне очевидный коктейль для того, кто только что опять видел, как кто-то вскрывает вены, пускай это и не было ее целью, даже удивительно, что он не начал орать на нее, пытаясь привести в чувство. Что, впрочем, все равно скорее всего не в его стиле. А что, если…?

- Что-то случилось с Заком? Мне бы позвонили, правда? – беспокойство затопило ее душу, хотя, наверное, Теодор не посетил бы ее лично, чтобы сообщить о чем-то, связанном с Закари, но Дебора все равно нервно подскочила со стула, задевая Тео коленкой, и тут же плюхнулась обратно от закружившейся внезапно головы.

- Черт!

Оставалось лишь надеяться, что она сама быстро придет в норму, либо Диккенс пояснит причины своего внезапного появления. А после уйдет. И, желательно, не вернется.

+2

5

В нём было слишком много человеческого. Слишком много чувств и мыслей, которых в нём быть не должно. В нём стало слишком много личного и затёрлась мысль, зачем он вообще существует, какова цель каждого вдоха и последующего выдоха. Он увяз в своих переживаниях, в попытках стать понятнее, проще, может быть даже удобнее, что даже звучит неправильно. Слишком зациклился на том, чтобы понять, почему Зак так отчаянно продолжает держаться его и почти забыл, чего он сам хочет (вовсе не любви и понимания - это пройденный этап, успешно проваленный).  Это, пожалуй, раздражало. Выводило из себя. А сейчас и вовсе мешало встать, отряхнуться и пойти дальше. Вместо рационального мышления - голодная чёрная дыра в груди. Разве это похоже на способ стать лучше? Стать сильнее? Разве затем ему были дарованы силы? Навряд ли. Тео остро хотелось привычной тишины и одиночества, пугающего до тихого хриплого "где ты", проглоченного вместо гордости. И вместо того, чтобы перешагнуть через то, что непонято и так болезненно, он топтался на месте. Вместо того, чтобы заняться делами, требующими его вмешательства, плохо спал, с рвением интерна-хирурга копался в собственных внутренностях и думал о других. Даже о тех, кому он в самом деле как бельмо в глазу. Вместо тишины у него была Деббс, не реагирующая ни на касания, ни на жесты. Вместо одиночества у него были воспоминания. Вместо него был кто-то другой.
И этот кто-то другой, не поднимая глаз от чужих изрезанных рук, отчаянно отгоняя от себя воспоминания, продолжал бинтовать, проигнорировав вздрагивание, даже не попытавшись шепнуть, что всё будет в порядке. Плевать он хотел на её чувства. На переживания. Его цель очень однобокая, простая и понятная - не дать умереть, не усугубить ситуацию, может быть вправить мозги на место, но последнее не вызывало должного энтузиазма. Он здесь не как Диккенс, он здесь вместо Зака, которому уже помочь не может. Вместо того, кто построил новые города на руинах всего его существа, до тихого воя щедрого на ласку, а затем превратился в руины сам. Вместо непонятого. Вместо глупого. Вместо того, чьё спокойствие всё ещё кажется чем-то важным вопреки обидам, вопреки боли где-то в груди, вопреки собственному существу.
В нём всё же слишком много человеческого.
А всё остальное - пустота.

- Ты идиотка? - он так и не поднял глаз от рук, сообщив очевидный для него факт будничным голосом. Вариантов ответов два: да и естественно, да. А как иначе? Не нужно быть гением, чтобы понять про который контроль говорит Кроуфорд. Но надо быть Дебби, чтобы считать, что быть той, кем она является - постыдно. В мире Тео контроль девчонка теряет, когда притворяется обычной. Ему даже не нужно прислушиваться, чтобы разложить произошедшее на полочки, аккуратно разобрав всё в алфавитном порядке. Пока она отказывается принять саму себя, пока борется, пока противится тому, что для неё норма - она идиотка. И плевать Диккенс хотел на её воспитание, на то, что вбито в её светлую голову. Плевать ему. Ему важны последствия: бледность, едва заметный, затравленный голод в глазах, зажатость и порезы на руках. Шрамы. Демон нахмурился, поджав губы, но промолчал, давая своей навязанной подопечной время оскорбиться и может быть снова попытаться вырваться. Идиоты. Теперь понятно, почему спелись. Демоны не так уж и  плохи, верно, Зак? Ты на себя наговариваешь, да? Святые демоны. Смешно. Брать, но не отдавать, вот в чём их суть. И его, и Дебби. И если он это признает, то девчонка только зазря себя изводит. Не всем суждено быть хорошими, не всем суждено быть щедрыми, не всем на роду написано быть полезным. Кто-то даёт, а кто-то забирает. Вот и вся арифметика. Неужели так сложно понять?
Кроуфорд не отняла у него руки, Диккенс только тихо хмыкнул, стараясь удержать себя в рамках дозволенного. Всё равно его проповеди не услышат, не поймут, не примут. Это же новое развлечение у окружающих - игнорировать его мысли, взятые не с потолка, а полученные с опытом горьким и не очень. Но все же умнее его. Даже те, кто только недавно родился. Ну и где один такой теперь? Ну и чем в этот отвратительный вечер занимается вторая?
А главное какого хрена лысого он сам здесь забыл?
Ответов нет, одни вопросы и тонна раздражения. Зыбкого, как пески, в которых можно утонуть и не всплыть.

- В каком месте ты справляешься? Резать себя - это как раз не справляться. Разберись уже со своими тараканами и перестань притворяться взрослой и самостоятельной девочкой - попроси помощи, попроси совета, скажи, что тебя мучает прямо. Ты хотя бы задумывалась, насколько это наивно пытаться удержать себя истезаниями? Ты всего-навсего причиняешь боль своей оболочке, которая потратит силы на восстановление, следом за которым придёт голод. И снова по кругу? Это так весело?

Демон, криво усмехнувшись, проводил тяжёлым взглядом руку и поднял взгляд на лицо Дебби, подперев подбородок измазанной чужой кровью ладонью, ни капли не смутившись подобной неприятности. Ему не впервой измазать руки в чужой крови. Но вот пытаться помочь, пожалуй, непривычно. Да и помогает ли он? Скорее уж констатирует очевидное, даже не надеясь достучаться до зачатков мозга в девчонке. Он не всезнающий, не самый могущественный, не самый влиятельный, но в отличие от некоторых сообразительный и обучаемый. Вот только отчего же сам себе не сказал, что бегает по кругу? Не остановил? Не запретил чувствовать, доверять, медленно, но с упрямством осла, влюбляться? Открываться, верить, жить не только своими интересами, но и чужими? Легко раздавать советы другим, правда? Гораздо сложнее им следовать. Но не он режет себе вены, не он прыгает через горящие обручи. В конце концов он уже получил по морде во всех смыслах и теперь просто искал силы утереть разбитый нос и пойти дальше, не пойти, так поползти. А что делала Дебора?
Вероятно, издевалась над ним.

Тео скривился от слов Дебби, сжав свободную руку в кулак, чтобы не заорать тут же, чтобы не сообщить, что она просто дура. Чтобы не заорать от сводящей мыщцы боли, от холода внутри от мысли, что с Заком уже что-то случилось. Никогда он не поймёт их добродетели. Не поймёт и желания помогать другому, когда у самого внутри всё сломано. Зачем отдавать последнее? Чтобы потом предать, сорвавшись? Чтобы попытаться сбежать? В чём смысл? Вечный философский вопрос ответа на который не знал никто. Но зато Диккенс отлично знал, что Кроуфорд нужна хорошая такая оплеуха и даже вовсе не за то, что она пнула его, вскакивая и ожидаемо падая обратно на стул, рискуя потерять сознание. Скорее за то, что пыталась быть лучше, чем есть. За то, что она лучше него. За то, что он её, нет, их не понимает. Оплеуха, которая заставит наконец очнуться и начать думать, не чувствовать, а думать. Думать о последствиях, задумываться над своими действиями, перестать играть в прятки с тем, что сильнее её. Она должна смириться. Как Тео смирился, что результат всегда один. Принять, осознать, научиться играть по правилам.
Есть те, кто отдают, а есть те, кто забирают.
Ведь иначе не было бы смысла отдавать, верно?

- Солнышко, а как ты собираешься помогать Заку в таком состоянии? Зальёшь его кровью? Или рухнешь на него без сознания? Очнись уже! - Диккенс, не пытаясь даже надевать маски, не скрывая ни своего раздражения, ни разочарования, прищёлкнул пальцами прямо перед носом у Деборы и, совершенно не собираясь слушать её, прежде, чем договорит сам, продолжил: - Зак стабилен. А ты нет. А теперь слушай меня внимательно и перестань вести себя как дура. Пока ты борешься с собой, ты ему не поможешь. Пока ты режешь себя, потому что потеряла контроль, который сам по себе ложь, ты ему не поможешь. Ты даже себе помочь не можешь. Посмотри на свои руки. Сколько раз ты резала себя, рыдая и утираясь соплями? Хоть раз тебе это в самом деле помогло? Ты демон, Дебби. Ты не человек, слышишь меня? То, что позволяют себе слабые люди, тебе не позволительно. Когда расстроен демон - рушатся города и гибнут люди. Когда расстроен человек - он рыдает. Когда человек болен - он пьёт таблетки, идёт к врачу и надеется, что в нём достаточно ресурсов, чтобы снова встать на ноги. Когда твой организм потратит полученное о очередного несчастного на восстановление повреждений от твоего самонаказания, снова придёт голод, раньше, чем мог бы. И ты снова сорвёшься. А потом снова будешь рыдать, разрезая свою плоть, верно? Это глупо, солнышко. И не вздумай вставать. Если очень уж захочется врезать мне за правду - ты только скажи, я сам подставлю тебе левую щеку, а потом и правую. Вы же так поступаете, верно? Вам же именно такой подход кажется верным?

Тео, нехорошо усмехаясь, не торопясь, встал, отряхнул штаны, недовольно поморщился, заметив розовые разводы на белой рубашке и прошёл к плите, кидая чайник на огонь. Ей бы успокоиться и навряд ли его слова в этом ей помогут. Ей бы взять себя в руки уже и перестать бороться с тем, что сильнее её, с тем, что сожрёт её.
Тео бы с самим собой разобраться и тем, что сожрало его, разрушило снова, а не возиться с подружкой Зака, не способной позаботиться о себе самостоятельно.
Ему бы быть палачом, а не наставником.
Ему бы выпить.
Ему бы забыться.
Но вместо  этого он открывает ближайший к себе шкафчик, изучая содержимое на предмет наличия ромашкового чая или что там пьют нервные, чтобы успокоиться?

+2

6

Они приходили к ней во снах. Не каждую ночь, и, наверное, не каждый месяц даже, но любой такой момент запоминался, словно небольшая казнь. Словно напоминание – смотри, мы те, кого ты лишила частички жизни. Они смотрели, не недовольно, нет. Их взгляд был масляный, усталый, довольный даже. Сотни лиц, сотни судеб, прошедшие через ее руки за бессчётное количество прожитых лет. Разные лица: совсем молодые юнцы, пришедшие за утешением, взрослые мужчины, искавшие в ней то удовольствие, что не давали жены. Мужчины, имен которых она и не помнила, внешность которых служила откровением и новым ключиком к совсем старым воспоминаниям. Они, что камень на шее, напоминали: ты та, кто ты есть. Рожденная, чтобы жить за чужой счет. Та, кто не способна ничего дать взамен, кроме секунды удовольствия. Каждый такой сон, где появлялись ее прошлые партнеры, или, лучше сказать, жертвы, сдавливал грудь до невозможности вздохнуть, вызывая дикую, несмываемую вину, которая раньше, в прошлом, и не могла появиться вовсе.

Они пополнялись.

Их приходило все больше и больше, словно неостанавливаемый поток, способный разрушить самую мощную стену спокойствия. Все новые и новые мужчины, у которых частичку счастья забрала не она, старая Наама, а уже Дебора. Эти люди, совершенно обычные мужчины со своей историей и судьбой, не были теми, к кому она могла прикасаться своим демоническим нутром. Они были теми, кто просто обязан жить дальше. Она не знала ничего о них, даже имен, и уж тем более того, как они живут, и смела забирать у них самое дорогое, что могли иметь смертные – время, которое, к сожалению, было для них конечным. Для нее и любого, совершенно случайного мужчины, их встреча была лишь чем-то мимолетным, незаметным. Для них чаще всего тоже.

Только цена была непомерно высока, и Дебора не была способна ее принять. Она не стоила того, чтобы кто-то продлевал ее жизнь и магическую энергию за счет собственной. Это был совсем не равноценный обмен.

К сожалению, не было рядом того, кто мог бы понять ее чувства. Люцифер и вовсе ждал, когда она наконец вернется к старому состоянию, утерянному после Второй мировой, пытливо всматриваясь в ее глаза и пытаясь найти там отблески былого величия. Разочаровываясь, когда не находил. Даже Офелия, самая близкая ей по природе, пускай и понимала, но не принимала ее мыслей, призывая относиться проще. Лукавя, конечно, но и у нее не было ответа на извечный вопрос: «а что делать?». Принять себя, как оказалось, было сложно не только Деборе. Зак, ставший для нее самым близким другом, и вовсе не мог понять всей сути ее проблемы, но она и не пыталась полностью его посвятить – зачем, если мальчишка совсем другой от рождения? Зачем, если у него и без того столько проблем, что только ее собственных сверху не хватало. Это было попросту нечестно, и, пускай он пытался ее поддержать как умел, от этих попыток легче не становилось. Хотелось лишь улыбаться, натянуто, скрывая собственный уставший взгляд, и не говорить вовсе о таких глупостях, с которыми она способна разобраться и сама.

Ее успокаивали, действительно успокаивали, лишь короткие моменты, когда лезвия холодили пальцы, а боль в руках перенаправляла внимание от душащих бесконечно мыслей. Это отвлекало. Боль физическая, пускай короткими моментами, но служила заменой боли эмоциональной, которая проходить не хотела до сих пор. Лишь копился снежным комом негатив, зародившийся после пробуждений воспоминаний. Которые не делали лучше, как должны были, а лишь уничтожали изнутри. Которые кошмарами закрадывались в ее сны, пушечными взрывами напоминая о своем существовании.

Деборе уже просто-напросто было страшно засыпать.

Иной раз, в совсем бессонные ночи, она брала в руки карандаш и пыталась зарисовать эти бесчисленные лица по памяти, а после сжигала, словно прощаясь. Словно надеясь, что после этого они больше не придут.

Но они приходили. Снова и снова. Снова и снова. С н о в а и с н о в а. Мучая, не отпуская. Словно не было от них спасения. Неси, девчонка, гордо свой крест.

Руки у Тео грубые, мозолистые и горячие – обжигающие. Удерживающие, наверное. Дебора не хотела признавать, но ей было стыдно от того, что ей приходилось докучать ему – навязанная его беспардонным отцом, проблемная девчонка, не способная разобраться с тараканами в собственной голове, пускай Диккенса и не просили о помощи, даже не намекали. Этот раз – случайность, когда он лишь пришел туда, куда не звали. Только вот он должен быть не тут, не с ней. Не на нее ему нужно смотреть с таким укором, совсем не ее нужно вытаскивать из якобы истерики – не в первый раз, да и не в последний это происходит – и его присутствие казалось сюрреалистичным, лишним. Хотелось стереть, словно мел со школьной доски.

- Знаю, что идиотка, - Дебора прошептала это едва слышно, скорее даже себе под нос. Не была бы идиоткой – прекратила бы биться и приняла себя, как делала это всегда, откидывая, как ей казалось раньше, совершенно бесполезные попытки хотя бы немного приблизиться к понятию «человек». Была бы умней – вернулась бы обратно в самые низы Ада, погружаясь в сон, забывая о смертном мире, чтобы потом вновь отправиться в новое перерождение, которое было бы намного проще. Не билась бы так отчаянно за все эти человеческие глупости, непонятные остальным. Но которые были принципиально важны для нее самой.

Слова же Теодора для нее, что оплеухи – но вовсе не отрезвляющие. Скорее напоминающие о том, что она наговорила Заку там, в больнице, несусветную чушь, не имеющую и права на существование. Пускай они и не способны понять друг друга – слишком разные для этого, слишком отличающиеся, - но они могли и пытались хотя бы быть рядом, чтобы подхватить. Чтобы напоминать, что они не одни. Деборе кажется, что все, что Диккенс сказал ей, далеко не попытки научить чему-то глупый довесок, доставшийся по наследству от его отца, а его собственные мысли и проблемы, завуалированные в красивую обертку, чтобы она поняла. Как крик о помощи от того, кто эту помощь не примет, но столько самоотверженно готовый помогать другим, пускай и в такой манере. От этого, почему-то, становилось легче на душе. Хотя это она была бы не готова ему сказать.

Ей видно, как он поджал раздраженно губы, после ее нервного упоминания Закари. Как не поморщился от случайного удара коленкой, но на сколько разозлился от ее беспокойства от Олдриджа. Эта злость ощущалась в воздухе, ложилась на плечи, и Дебора лишь силой сдержалась, чтобы не ткнуть его в эту злость носом - это было бы нечестно.

- Тео, - сокращенное имя сорвалось с языка легко, хоть она и не любила панибратство, словно так и должно было быть. Она подтянула коленки к груди, обнимая ноги руками, выполняя, в кои-то веки, наказ мужчины и задумчиво провожая Диккенса глазами, отмечая заляпанную ее же кровью рубашку, - я не прощу помощи, потому что мне не могут помочь, только и всего. Разница в том, что то, что для тебя оболочка – для меня личность. Я не могу это просто так отпустить. Это не как… в прошлые разы, - она поджала губы, пытаясь решить, что стоит говорить, а что нужно оставить при себе. Быть откровенной до конца она не умела никогда, и пытаться научиться на Теодоре явно затея не из лучших. Честно говоря, рядом еще не было людей – или не-людей – которым она могла высказать все, не зажимаясь. Доверяя на все сто, - я, может, не человек, но могу учиться, да и хочу учиться им быть. А люди не забирают чужую жизнь для собственного пропитания. Я помню лица всех, кого лишила столь важного времени, понимаешь? Помню каждого, кто пришел ко мне за всю эту гребанную демоническую жизнь, и я не хочу терпеть это дальше. Зачем?  И дело совсем не в помощи Заку – дело в том, что я сама хочу стать лучше. Шрамы и голод - малая цена. Опережая, наверное, твой вопрос – смерть тоже.

Дебора отвернулась, стараясь не смотреть на Тео, перенаправляя свое внимание на бардак на журнальном столике, пытаясь запретить себе ощущать его эмоции, что было для нее невыносимым – хотелось как раньше, когда она была простым человеком. Жить в неведении, зато столь счастливом. Столь простом. Когда деньги были, пожалуй, единственной настоящей проблемой, но хотя бы решаемой.

- Да и к тому же, спать со всеми подряд – совсем не нормально, - это она почти что мяукнула, едва слышно, не желая признаваться в том, что уничтожало ее после каждого пробуждения в чужой постели. Это то, что в большей степени разрушало ее изнутри, то, от чего дрожали сейчас руки, и Дебора лишь могла надеяться, что Диккенс не рассматривает ее в этот момент, замечая секундную слабость, - плесни мне в чай виски, можешь и себе, если хочешь. Самый левый шкафчик.

Это она сказала уже устало, пряча лицо в коленях и пытаясь отвлечься от вновь бурчащего живота.

Как бы она ни храбрилась  - все это порядком достало.

Как бы она ни храбрилась – спать хотелось неимоверно.

Как бы она ни храбрилась,

Ни пыталась,

Ни билась,

Ресурсов не оставалось.

Хотелось уснуть и не просыпаться.

Совсем.

+1

7

Пустота. После раздражения и неуместной злости на себя и окружающих всегда приходила пустота. И сейчас пришла по-хозяйски расположившись внутри, совершенно не стеснённая, уверенная в том, что ей здесь самое место. Тео недовольно прижал руку к груди, пользуясь тем, что Дебби видна только его спина, прислушиваясь к себе, всё ещё рассматривая внутренности ящиков, толком не запоминая, что и где лежит. По большому счёту ему плевать. На самом деле ему хочется сбежать. От себя и от всех, кто был свидетелем его слабости. Его немого крика о помощи, которую он не примет, не признает. За всё нужно платить, а ему, пожалуй, уже нечем. Он чертовски устал. Устал кого-то в чём-то убеждать, говорить, пытаться объяснить что-то. Во всём этом нет смысла. И может быть в девчонке, обнявшей свои колени, смотрящей на него затравленно, позвавшей в кои-то веки по имени, к которому он привык больше, чем к Теодору, смысла было в разы больше чем в нём. Да, идиотка. Да, губит сама себя, бегает по кругу. Но у неё есть какая-то цель, она куда-то движется, о чём-то мечтает. А Диккенс просто устал. Запутался. И совсем не знает в какую сторону бежать, чтобы распутаться, отпустить. Когда он оставлял конверт, о чём он думал? О ком? О себе или об Олдридже? Кого он спасал своим небрежным жестом? О ком он думал? О ком он думает сейчас? И зачем продолжает говорить, подставляясь? Слишком много личного в бесконечном беге по кругу. Слишком много человеческого в его боли. Слишком много щедрости для того, кому нечего предложить миру вокруг себя. Не это ли он порицал?

Обернувшись, демон замер, обратившись в слух. Звучало странно, ненормально, непонятно, но интересно. Может быть в этом и правда был смысл. Он не знал. В его жизни не было вариантов "по другому" - всегда одно и тоже. Один, покинутый, брошенный, быстро взрослеющий, учащийся выживать. Только ошибки были разные и смерти, а всё остальное всегда одно и тоже. И пока в его жизни не появился Ньярл всё было достаточно гладко, чтобы не задумываться, а как оно было бы, если иначе. Глядя на Дебби, демон не был уверен, кому из них повезло больше, не ему здесь быть судьёй. Разве что гласом разума, но  это так глупо. Кому вообще нужны его слова? Кто вообще его слышит? Вся его добродетель оборачивалась ещё большими катастрофами. Ему бы радоваться, но отчего-то всё больше хотелось выть.

- Люди забирают чужие жизни, не задумываясь. Родители заставляют детей жить, как им угодно, лишая их шанса стать кем-то большим, чем просто их ребёнком. Люди воюют. Люди убивают просто так. Люди не святые, Дебби. Люди во многом хуже нашего брата. Те, кто отдали тебе часть своей жизни - счастливые глупцы. Ты в самом деле считаешь, что виновата перед ними? Ты никогда не задумывалась, что это были за люди? Скольких они погубили даже не ради пропитания, а собственных амбиций? - Тео криво усмехнулся, прислонившись к тумбе спиной и сложив руки на груди. Он так любил эти разговоры для бедных о том, кто кому сколько принёс зла. Да каждый сам себе враг почище любых прочих, окружавших их. Каждый кромсает себя, душит, губит без чьей-либо помощи припеваючи. Так какая разница? Каждый сам за себя в ответе, за каждый свой жест, за каждое слово, за каждое своё решение. За свои слабости, за свои промахи, за свою боль, за свою смерть. Вот только почему это понимает он, но не Деббс? - Это всё, что принесла тебе твоя личность? Мысль, что любовник на ночь - это постыдно? Что лучше голод? Лучше шрамы на теле твоей  личности? Лучше твоя боль, чем чужая? Дебби, а кто задумывался, как больно тебе хоть раз? Назовёшь хотя бы одно имя? Если тебе так претит мысль о случайных любовниках, найди того, кто не умрёт и сможет быть источником твоей силы. Пусть это будет не человек. Это уже будет решение. Реальная попытка перестать бегать по кругу. Я, конечно, рад, что ты признаёшь, что ты идиотка. Но ты уж лучше стань умной девчокой. И перестань пытаться быть лучше тех, кто может выжить в этом мире. Научись жить в гармонии с собой.

Из Тео получился бы отличный организатор курсов "как стать успешным" - ничего не добился сам, составлен из осколков, зато как уверенно говорит, как другим жить. Как громко звучат его слова. Как явно за ними прячется он сам, кровоточащий, разбитый, сломленный, сломанный, запутавшийся. Как много у него вопросов, как сильно нужна ему помощь и как рьяно он сам это отрицает. Ни к чему ему чужие советы, сам как-нибудь. Всегда сам. Когда не сам, то всё через задницу. Чья-то боль, висящая над ним лезвием вины, чья-то злость, отпечатавшаяся на его теле, чьё-то непонимание, засевшее немыми вопросами в голове. К чёрту всё.
Оттолкнувшись от столешницы, Тео выключил засвистевший чайник, достал из самого левого ящика виски, со сомнением уставился на этикетку, кивнул каким-то своим в кои-то веки не озвученным мыслям и принялся готовить чай Дебби с секретным ингредиентом, попутно налив себе в чашку просто виски. Ему надо. Полумеры вроде "добавить в чай" ему не помогут. И когда только он стал тем самым парнем, который пытается решать чужие проблемы? Ему ведь должно быть плевать. Но здесь и сейчас, отдавая в чужие едва заметно подрагивающие руки горячую посудину, он отчётливо осознавал, что не плевать. И с этой мыслью ему теперь жить дальше. И ему решать эту проблему. Решит ли? Говорить всегда проще, чем сделать что-то. Лезть другому в душу ему не по вкусу. Быть жилеткой для рыданий тем более. Он то уж точно не умеет отдавать, только забирать. Забирать то, что дают и то, что прячут. Забирать всё.
И что он тогда здесь делает?

- Зачем ты продолжаешь себя мучить? Это так весело? Ты права, я тебя не понимаю. Но даже если опустить этот очевидный факт - ты просто издеваешься над собой, прикрываясь тем, что есть какая-то норма. Которая к слову тоже продукт фантазии.

Возможно, Тео в самом деле интересно, хоть на лице всё ещё отпечаток прошедшего раздражения и бесконечного спасительного безразличия. Главный постулат выживания - думай о себе. Больше никто этого не сделает. Некому. Думай о себе, спасай себя. Беги, если слишком слаб, чтобы выиграть, бейся, если достаточно силён. Выживи.
И если кому-то больно, то это не твои проблемы.
Думай о себе.
Не совершай ошибок.

+1

8

Это было неловко, смущающе и непривычно, как если бы мать-настоятельница пришла на урок физики, с которой у Деборы так и не сложилось. Она сама себе напоминала глупую школьницу в плиссированной юбке, отвечающей у доски закон Ома, а не уже взрослого человека. Ощущение было на столько выбивающее, что только заляпанные кровью штаны возвращали к реальности. Словно служили напоминанием, что она больше не ребенок, единственной проблемой которого была плохо отмытая кастрюля на общей кухне монастыря.

Помнится, сестры пытались приобщить ее к общему делу. Дебора всегда отличалась от монашек в церкви: она была самой зажатой, нелюдимой, неспособной на искренность с прихожанами, ее никогда не интересовали чужие душевные откровения, никак ее не касавшиеся. Она не могла выдавить слов сочувствия матери, потерявшей ребенка; не могла поддержать алкоголика в завязке, решившему, что вера – единственное, что поможет ему удержаться на плаву. Казалось бы, ее судьба была схожа с ровесницами, которых точно так же оставили родители, бросив на попечение сестер, но, в отличие от них, Кроуфорд никогда не искала утешения у сурово молчащих икон, не горела желанием стирать колени в кровь в бесконечных молитвах. Ее не тянуло играть с сиротками из соседнего приюта, а книги казались ей откровеннее, чем любые девчачьи разговоры в холодных кельях после отбоя. Даже ее имя, которое родители ей дали в честь какой-то из почивших прабабок, выделяло ее среди остальных своим, совершенно не английским, звучанием. Бесконечные нравоучения и попытки сестер добиться от нее хотя бы призрачного намека на понимание собственной участи привели лишь к тому, что она совершенно не была способна понять откровенные разговоры, вроде как существующие для того, чтобы помочь, но в ее случае лишь приводившие к тому, что она воспринимала все как нравоучение.

Даже то единственное посещение психолога, на которое Дебора решилась, когда воспоминания только-только вернулись, закончилось лишь странным знакомством с художником, который слишком много знал и понимал, но ничем не мог помочь, а не откровенностью с, казалось бы, профессионалом, который в итоге сделал только хуже.

Именно поэтому разговор с Тео пугал. Она не чувствовала от него ни агрессии, ни яркого желания вдолбить в ее голову прописные истины – хоть его слова и выглядели как разговор отца с маленьким ребенком, не понимающим, почему кидать в других детей камнями – плохо. Дебора, хоть и разучилась правильно чувствовать чужие эмоции, пускай раньше это было также просто, как и дышать, подсознательно ощущала идущую от Диккенса боль, перемешанную с какой-то усталостью. Она не могла правильно интерпретировать собственные ощущения – они были слишком ядерные и мудрёные, слишком сложные для нее, - но одно ей было понятно точно: Тео непривычно, и, пожалуй, даже некомфортно, как и ей самой.

Это было понятно даже по тому, на сколько инородно сейчас смотрелся Диккенс в ее маленькой кухне, хотя обычно вел себя, словно полноправный хозяин, в наглую наливая себе кофе из пузатого чайника.

- Тео, меня никогда не интересовала судьба тех, с кем я сплю, - Дебора поморщилась от последнего слова, режущего уши, и неловко подергала конец бинта, туго обматывающего руки – он перестарался, от чего кожа начинала ощутимо побаливать, но распустить его она не решилась, - они могли быть кем угодно, жить как угодно, но пересечение со мной отняло у них возможность идти дальше, не важно, каким образом, - она покачала головой и выдохнула, стараясь не смотреть Диккенсу в глаза и отключиться от его эмоций – отвлекающих. Она не Зак – не способна перерабатывать чужое, всеми силами пытаясь кому-то помочь. Ее чужое нутро пугало и ошеломляло настолько, что хотелось закрыть глаза и уши, лишь бы не чувствовать. Лишь бы не знать, - моя боль – моя боль, это то, с чем нужно уметь справляться, разве нет? Разве ты так не делаешь каждый раз? Да и к тому же, раз уж ты так говоришь, а есть те, кто понимает тебя целиком и полностью? Все твои недостатки? Таких людей не существует.

Она тихо пробормотала слова благодарности, принимая из чужих рук кружку с дымящимся чаем, тут же делая глоток, не боясь ошпарить язык. Виски горчил – Диккенс, словно понимая ее состояние, плеснул побольше – и эта горчинка отрезвляла.  Ей стало неловко за те слова, что она сказала, пытаясь обернуть его же слова в обратную сторону, хоть и не имела на это никакого права, но, впрочем, этот запал прошел так же быстро, как и начался: сам того не подозревая, Тео бил по достаточно больным местам.

Впрочем, она для Теодора по сути никто – чужая, довесок, который приказал нести Люцифер, и он мог просто забить на нее, и был бы в своем праве. Вместо этого он пытался хотя бы выслушать, пускай и не понимая ни слова из того, что она говорит. Ее, пожалуй впервые, такие попытки не задевали, а, скорее, успокаивали, пусть каждое слово било по далеко не зажившим ранам. Она не могла понять природу этого спокойствия, оно было инородным, неправильным ровно на столько, на сколько была неправильной вся эта ситуация: ее истерика, его появление и этот разговор, который все же ни к чему не приведет.

- Блять, ну а что ты мне предлагаешь? Я не справлюсь, если забью, понятно? Найти какого-то демона по дороге, чисто чтобы не мучиться от голода, тоже не нормально, это не по моим моральным правилам, ясно? Я не могу так, с бухты-барахты, уже не могу. И вот это, - она махнула одной рукой, крепко держась пальцами другой за ручку чашки, раздраженно смотря Тео прямо в глаза – попытки объяснить не объясняя для нее были сродни казни, но он, наверное, не успокоится, если не получит хоть какого-то объяснения, - можешь считать меня мазохисткой, если тебе так проще, но по-другому я просто не умею. Не научили. Для меня с детства было нормальным, что за любой косяк будет боль. Розги, стояние на горохе, бесконечные дни в кладовке без еды и воды, да что угодно, на что хватало фантазии сестер. Я пыталась жить как обычный человек - не вышло. На роду у меня написано с ума сходить, ну или трахать все, что движется, что я тут сделаю.

Дебора раздраженно всхлипнула в кружку с чаем и тут же резким движением выпивая все, не обращая внимания на кипяток, ошпаривший горло. Она не собиралась признаваться в своем прошлом. Вообще ничего из этого говорить не собиралась.

- Да и вообще, помогать другим, будучи сломанным – это коллективное развлечение демонов, я уже заметила.

Спать ей хотелось с каждой минутой все больше.

И, в последние пару секунд, особенно четко захотелось, чтобы Тео оставил ее одну. Чтобы было так, как она привыкла за всю жизнь.

Одиноко.

0


Вы здесь » Godless » real time » [25.08.2018] What's wrong with you?