Godless

Объявление

Ты можешь говорить с черепом, с микроволновкой или рекламным билбордом, кричать на кота, но лишь дорожный знак имеет смысл, высшее предназначение. Только он несёт в себе ответное послание. Есть главные дороги, а есть объезды. Места, где можно остановиться и передохнуть, и точки, в которых лучше не останавливаться. Не оборачивайся. Двигайся по кругу. Снизь скорость. Будь аккуратен на поворотах. Берегись падения вниз.
В игре: ДУБЛИН, 2018. ВСЁ ЕЩЕ ШУМИМ!

Некоторые из миров пантеонов теперь снова доступны для всех желающих! Открыт ящик Пандоры! И все новости Безбожников еще и в ТГ!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Godless » real time » [2.08.18] стеклянные гробы за полцены


[2.08.18] стеклянные гробы за полцены

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

[epi]СТЕКЛЯННЫЕ ГРОБЫ ЗА ПОЛЦЕНЫ 2.08.18
Oliver J. Underwood, Dariusz Ringer
http://forumfiles.ru/files/0019/a2/29/60419.png
http://s7.uploads.ru/jsP2W.gif
что снится снам?[/epi]

Отредактировано Dariusz Ringer (2018-10-24 16:00:35)

+1

2

План был выполнен едва ли наполовину.

Песочник так и не смог полноценно отдаться охоте. Не окунулся в море крови, как грезил, не пропитался насквозь чужими страданиями, чтобы хоть как-то облегчить свои. Спрятать за седьмой дюной, пока не утихнут. Нет, он спотыкался, срывал засады, отвлекался на, казалось бы, совершенную ерунду — фоторамки, голубые глаза сидящей у кровати куклы, знакомые ноты музыки. На сентиментальные порывы. На ноющие провалы. Как и боялся — буря в душе взрывалась ослепительными вспышками, прямо под глаза бросала обрывки прошлого. Хватка была не та до сих пор, приложив все усилия, дух бессмысленно распылялся, зациклившись на себе.

Забыться не получалось даже чисто по-человечески — алкоголь утекал, как вода в песок, не дурманя разум. Вполне логично, но раздражало как никогда ранее. Он не контролировал ни один свой облик, без конца перетекая из расплывчатого облака обратно в живое воплощение; метался, послав правила поведения поглубже в ад, пару раз попался при переходе на глаза смертным. Угодит-таки в ином свете на страницы своей драгоценной газеты? Плевать.

Ни минуты покоя, Дариуш вился ужом, увязнув в гибельной карусели последних суток. Двух? Сколько времени вообще прошло?

Сколько прошло с той последней лжи?

В миг полного отчаяния, когда он выдавал желаемое (другим) за действительное, всё казалось простым и закономерным. Это сработало. Такая очевидная неправда была проглочена лордом лжи с изяществом акулы; это ранило едва ли не сильнее прочего.  Ни капли подозрений. Выбить любое признание из разрушенного им же и уйти.

Всё, чего достоин?

Ошибся ли он, когда двумя словами одновременно снял с предохранителя и выстрелил? После чего Оливер покинул его. Оставил наедине с собой. Бросил. Ушёл без сомнений.

Слово за словом вбивались, как гвозди. Второе. Десятое. Двадцатое. Как ещё много? Все — такие разные, но об одном. Заглушали голоса толпы, рёв двигателей, музыку из кафе, застилали обзор. Пробивались иллюзорно лишними буквами на витринах и вывесках. Так выглядит сумасшествие?

Запланированная Белиалом встреча не закончилась бы другим финалом. Возможно, различались бы отдельные реплики, отдельные мысли, но противостоять желанию демона Дариуш не смог. Всё, что он продолжал слышать — ледяные, уверенные слова. Один за другим. Раз за разом. Пульсировали внутри, вынуждая песочника сделать то, на что ещё не решался.

Ему оставалось лишь обуздать память, что взбесилась от переживаний. Какая-то часть песочника ещё верила, что это лишь временно, что нужно подождать — нет, стоило ещё тогда вмешаться, прервать поток обвинений и объясниться — нет, всё-таки попросту вышвырнуть демона в реку — нет, так и должно было случиться.

Каждая отдельно взятая идея раскручивалась бешеным волчком, мешая сохранять единую цель: спеленать непослушные ветра, выпустить или запихнуть на такие глубины, что вспомнятся они только после второго пришествия (было бы очень вовремя). Но сосредоточиться, ухватить самого себя за подвижные, горькие мысли было не легче, чем оперировать собственный аппендицит.

Нужно было отвлечься. Заманить непокорную тягу, дать ей минуты спокойствия, а затем уничтожить без следа. Он един, но одновременно разбит на миллиард частиц — будет ли достаточно, чтобы одной частью поглотить другую? Даже если придётся погрузиться в самые болезненные участки воспоминаний, пробив в душе ещё с десяток сквозных ран; потому что если не обуздать вихрь, то силой слитых вместе боли и тоски будет разрушено слишком многое. Его будет штормить так долго, что Дариуш не мог даже примерно представить.

И он стоял, чувствуя кислый привкус гари в воздухе, глядя на заколоченный вход; почти распылился вновь на глазах у прохожих, но заметил приоткрытые двери. Кто-то превратил сгоревший и заброшенный планетарий в ночлежку?

Внутри было пусто, грязно и одиноко. Совсем как за гранью, как и в самой душе; Дариуш даже хмыкнул от такой неожиданной гармонии. Он вновь видел, закрывая глаза, истинную обстановку прямо поверх перевёрнутых кресел, разрисованной операторской кабинки. Видел мягкую, тёплую тьму вместо льющегося света фонарей из разбитых окон, что выходили на узкие переулки. Слышал то, чего не было; поддавался рыдающей внутри него "жажде", стиснув зубы.

Вытащив из подсобки покрытый пылью, но целый стул, песочник осторожно поставил его на покрытый грязью и крышками от бутылок пол. Хрустнуло что-то под ногой, зашуршало в дальнем углу; здесь были крысы? Дариуш устало опустился на сидение, откинулся на чуть подавшуюся от его веса прогнившую спинку. Он был готов к своим кошмарам; он был готов их принять, пресечь и прекратить, даже если придётся забыть что-то важное. Что-то, последние месяцы не отпускающее ни на день.

Когда над головой одна за другой зажглись звёзды, когда они не пропали от пристального взгляда, песочник понял, что попался наконец.

В собственную ловушку, в капкан, из который можно выбраться, лишь оставив какую-то часть.

Скальпель лежит в руке неуверенно; онемевшие пальцы почти не ощущают тонкий инструмент в захвате. Его, конечно же, на самом деле там нет, но песочник слишком погружён в себя, и любая ассоциация реальна. И каждое воспоминание материально — значит, его можно удалить. Ему достаточно шагнуть ещё раз, чтобы...

Услышать скрип испорченных петель за спиной?

Дремота стекает, как украденное одеяло, сколько бы песочник не удерживал её. Дариуш откидывает голову назад, едва не выворачивая шею, чтобы увидеть незваного гостя. Увидеть — и уничтожить.

Любого, кто нарушит его покой сейчас, ждёт только вечный сон.

Отредактировано Dariusz Ringer (2018-11-02 22:25:49)

+3

3

Он пьет из горла.

Хлестать виски из стакана — давно уже пройденный этап. Трясущиеся руки и потерянная координация мешали. Вынуждали студента швыряться непослушным стеклом, за что того выпихивали из бара. Не пускали, говорили проспаться. Ему, впрочем, было плевать, покуда он мог с помощью своих способностей заставлять наливать ему в другом заведении.

Лучше бы силы исчезли, притупились. Так, как это бывало раньше, когда студент напивался. Однако время шло, его тело приспосабливалось, а потому падший научился влезать в сердце и усиливать любое желание, пускай и самое незначительное, вроде жалости к «бедолаге».

Жаль, что себя заставить прекратить не мог.

В голове не было ничего. Ни дурного Белиала, ни кричащего Олли. Шатен часто задумывался на трезвую голову: что же от него остается, когда в мыслях нет никого? Думать ведь не переставал. Ответа на это он так и не находил. Единственное, что, вероятно, было близко к истине — тот становится похожим на нормального, не страдающего от расстройств личности, человека. Никаких двух сторон. Просто «я».

Другой вопрос, что из себя это «я» представляло. Оно не было похоже на его трезвое состояние, когда никто не спорит и все объединены общей целью. Оно было… Нигилизмом?

Отрицало все. Вышвыривало. Оставляло за собой пустую, вычищенную от мусора комнату.

«Сколько времени?»

Юноша открыл глаза и обнаружил себя на каком-то диванчике в шумном заведении типа ночного клуба. Свет здесь был неоновым: синим, голубым и зеленым. Постоянно переливался и менялся.
Откинувшись на спинку, его полумертвое тело сидело за столом, наполненным каким-то алкоголем и едой. Со всех сторон, на этом же диване сидели различные, незнакомые ему люди — явно из одной компании. Рядом находящаяся барышня, что задумчиво потягивала коктейль из трубочки, всполошилась, заметив, что незадачливый сосед открыл глаза и пришел в себя. Она поставила свой напиток на стол и откинулась на белый диванчик, чтобы затем повернуть голову и спросить, как Олли себя чувствует.

— Где я?

Редко ему вышибало память от спиртного. В последний раз такое случилось на Рождество. Повторять подобный опыт как-то не хотелось.

Барышня рассмеялась и рассказала, как он — их старый друг (что?) присел к компании за столик и они решили угостить того спиртным.

«Черт», — кажется, тут не обошлось без иллюзий и внушения.

Во рту такой привкус, будто бы кто-то умер. Студент недовольно поморщился от этого, а заботливая девушка протянула ему свой напиток. Сладко.
Стоило ли остаться? Здесь довольно мило, если не придираться. Может, пойти домой? Который сейчас вообще день?

Заметив метания Андервуда, его новая знакомая забеспокоилась и решила отвлечь. Она бесцеремонно вытащила из чужого пальто телефон (почему он лежит в пальто?) и быстренько набрала пароль (откуда она знает пароль?). Сказать, что демон стал этим озадачен — это ничего не сказать.

— Какого… — уже начал было возмущаться парень, но его перебили.

Девушка продиктовала дату и время: второе августа две тысячи восемнадцатого, семь часов вечера. Следом она переключилась на рассказы о том, что вытворял владелец этого самого телефона… Так стыдно Оливеру бывало редко.

Оказывается, тот успел чуть ли не подраться, много пил и постоянно кому-то названивал. И это, разумеется, без подробностей.

Привстав, падший резко выхватил у новой знакомой телефон и принялся листать историю вызовов: Дариуш Рингер, Дариуш Рингер, Дариуш Рингер… Дариуш Рингер. Все не принятые. Зашибись просто.
Парень устало ударил себя по лицу и ладонью медленно сполз по коже, растягивая грустную мину вниз.

В груди что-то предательски заныло. Нужно срочно выпить. Того… Приторно-сладкого.

Рядом сидящая покачала головой. Ей было жалко влюбленного парнишку. Поэтому она достала свой смартфон, полистала и показала Олли «забавную и необычную» фотку: парень, с которого сыпется песок.

Действительно, «забавно и необычно». Настолько, что Белиал чуть не подавился.

— Откуда это? — ненавязчиво спросил он, отодвигая от лица бокал.

Она сняла сегодня, совершенно случайно. Фото, существующее только в памяти ее телефона и, удаленное тут же, по просьбе наполненного сверхъестественной силой голоса. А сколько еще подобных фото существует в природе?

«Это его проблемы, Оливер. Не твои. Успокойся», — уговаривал себя мысленно демон.

Только вот действия не сходились с мыслями.

Он принялся пить с новой силой. В таком радостном темпе прошли пару часов, прежде чем падший погрузился в пучины алкогольного отчаяния. Ну, та самая стадия, в которой ты опять названиваешь, ноешь, жалуешься на жизнь и пытаешься выяснить, где тот, кто волнует больше всего на свете.

Стадия, которая разрывает твое сердце еще сильнее, но ты о ней не вспомнишь.

Глушил уже крепкий алкоголь и листал ленту фейсбука, надеясь увидеть там хоть что-то, что поможет ему выяснить, местонахождение песочника. Очень уж хотелось высказаться. Слова лезли в горло, но не могли быть выражены языком. Все-таки бредни про путешествия в сны не заходили толпе.

Спустя еще некоторое время наедине с виски и телефоном — мальчишка сдался.

Оставаться в компании «знакомых» не хотелось, а потому он взял бутылку и поплелся на выход из заведения, несмотря на все возражения окружающих. Заботливые люди, принявшие его за старого друга хотели вызвать такси… Как мило. Только вот Олли желал прогуляться на свежем воздухе, а не ехать домой или куда-либо.

Идти вновь, куда глаза глядят с тяжелой тарой в одной руке и севшим телефоном в другой. Шатаясь, запинаясь, чуть ли не падая. Опадая одним плечом на витрину закрывшегося магазина, переворачиваясь на спину и опрокидывая содержимое бутылки в рот. Морщась, прикладывая рукав серого пальто ко рту. Думая, что сейчас стошнит, но как всегда — без происшествий. Просто одинокий юный алкоголик на улицах ночного Дублина. Еще один разочаровавшийся в жизни мальчик.

Чудом, Андервуд набрел на заброшенный планетарий. Ирония, разрывающая душу и легкие от запаха гари.

Медленно плутая, шагая по битому стеклу, и, хрустя им же, шатен подходил к двери. Внезапно, напугано остановился, услышав посторонние звуки. Бездомные?
Он собрался с духом и вошел в дверной проем, но что же он там увидел? Того, кого искал и не желал видеть больше всего на свете одновременно.

— Блять. — тихо выругался Оливер и поставил на землю недопитую бутылку.

Сам же парень припал плечом к остаткам стены в проеме.

Боль возвращалась, стоило лишь увидеть его силуэт. В глазах все расплывалось, а потому рассмотреть в темноте Белиал не мог, но отчего-то стал твердо уверен: там Рингер.
Думать все так же не получалось. Остались лишь голые эмоции. Приторная сладость, как от того коктейля. Тянущая от самого горла не проглатываемым комом, к сердцу и, свертываясь в животе тошнотворностью.

«Пошел ты, Отец», — демон не верил в подобные совпадения.

Хотя и искал Дариуша сам, но все же в тайне рассчитывая, что не найдет. Что ему, неподготовленному, не предстоит новый раунд боли. Тактики никакой не было. Фиаско. Никак себя не получается контролировать, сколько не пытайся.

Эта ужасающая привязанность. Можешь думать, что избавился от оной, но правда в том, что просто перекрыл ее болью большей, чем способна она выдержать. Слой за слоем.

— Какого черта ты творишь? — единственное, что смог наконец-то выдать Олли, пройдя внутрь, — Хочешь, чтобы твои фотографии недотрансформации стали достоянием общественности?

Вот сейчас песочник ответит… А потом… А потом тем не останется и Оливер потеряет власть над ситуацией. Польется то, чего он не хотел бы, но уже вертится на языке.

+4

4

Он безрезультатно пытался вернуть настрой, предшествующий забытью; за те несколько секунд успел трижды обозлиться на случайного гостя. Услышав голос, замер. Стиснул зубы, сощурился, едва ли не принюхался. Кошмары пришли за ним сами?

Дариуш продолжал смотреть на мир сквозь призму своих видений. Наверное, побочный эффект. Оливер — такой же призрак, как и невидимый прочим зал, усеянный мерцающим светом. Но голос звучит наперекор уже льющимся из прошлого размышлениям о жизни, сбивает с толку.

Трансформации?

Чьи?

Ах, действительно. Где-то была эта тревожная мысль о своих промахах, куда-то он её засунул... Неважно.

— Сменю город, — равнодушно пожал плечами песочник. Вновь поднял голову, глядя, как реальность пожирает его клетку иллюзий. Стираются звёзды с покрытого копотью потолка. Затихает шёпот.

Проклятье.

— Или страну.

Задержался Рингер в Дублине, задержался. Влип в коварный город, который с каждой неделей становился всё более насыщенным мистикой. Сюда являлась богиня, здесь шумел ведьминский дождь — что ещё ждёт этот клочок мира, на который обрушиваются все беды? Даже его убийца нашёлся именно здесь и сейчас, пусть и оказался невиновным. Всё равно небезопасно. Наведаться ли в Польшу? Или нет, осесть в Германии? Уж там-то точно Оливер его не найдёт.

"Он здесь, о чём ты думаешь?" — какая-то его часть, словно собачонка, радовалась. Хотела увидеть, подойти поближе; жгла голову, пока песочник отказывал. Та самая жертва на заклание, обречённая его неосмотрительностью на жестокое обращение, пыталась надышаться перед смертью. Дариуш приподнял руку, сжимая пальцы на невидимом горле. По сути — на собственном.

Он контролирует это. Пока сидит спиной, пока думает о  шуме в поездах, вспоминает польские поговорки, родной для воплощения городок... Немного подождать. Это случайность. Оливер уйдёт.

Это же была их последняя встреча. Он самолично помог Белиалу поставить точку. Сказать больше нечего — разве что издевательски гавкнуть в темноту.

Когда люди бросают пить или курить, они сражаются не с бутылками и сигаретами; нет смысла убеждать стакан покинуть твой стол, глупо уничтожать одну пачку за другой, швыряя их в реку, как красивым жестом сделал демон.

Когда избавляются от вредных привычек, убивают тягу. Убивают часть себя, которой долго возносили жертвы в виде собственных сил и времени. Дариушу казалось логичным поступить так же, ведь его по-настоящему терзало то, чему уже нет цели. Очень удачно, что ему не потребуется лекарств, долгих курсов и разговоров с психологами; очень удачно, что он сам себе и лекарство, и психолог, и... хирург. Когда дух закончит, среди пепла на этом полу окажется ещё одна такая же сгоревшая кучка; песочник уже проходил подобное, вытряхивая из себя испорченные части, осквернённые Морриган.

Когда дух закончит, ничто не будет больше его сдерживать. Он оставит лишь одно — строгое напоминание о том, куда не стоит лезть. Чего не стоит чувствовать. Каких привязанностей избегать. Это будет отличным уроком, одним из многих; и самым болезненным.

— Зря пришёл. Здесь больше ничего нет.

Говоря о планетарии — искренность.

О нём самом — ложь. Но, пока его жажда видеть, касаться, слышать отвлекается на Оливера, ему легче, пусть и отчасти, пусть и больнее. Зато будет проще подобраться со спины и перерезать глотку самому себе. Надо всего лишь сосредоточиться, снова окунуться в иллюзии звёзд — и перерубить связь одним ударом.

+3

5

Шуршание стекла под ногами. Каждый шаг по нему, как по разбитому на тысячу осколков сердцу. Вопросы кончились. Утверждения тоже. Все слова были уже давно сказаны.

Они встретились, хотя встретится вновь не должны были. Оливер не придумал ничего для этого разговора. Не придумал, как открыть глаза и бороться с этим ужасным сном. Может, парень все еще в кошмаре?

Однако он не мог уйти.

Закрывая глаза, теряет его расплывчатую фигуру из виду. Ему страшно, когда тот пропадает. Словно грозится исчезнуть из мира, стоит только Олли в очередной раз как-то не так моргнуть. Допустить исчезновение песочника — значит умереть.

Что-то громко и сильно стучало в груди. Если сердце разбито, то что же это?

Без него Андервуд не может спать. Ему не снятся хорошие сны. Больше никогда и не приснятся, кроме кошмаров. Все растоптано. Обманывал ли песочник или же нет... В любом случае, в чем-то врал точно. Если не о чувствах, то о том, что их не испытывал.

Демон выглядел жалко. Расклеился, будто смертный, лишенный первой любви. Труднее всего не находить вообще никаких слов, но быть не в силах уйти. Алкоголь ударял в голову, принуждал все скрытые и самые отвратительные вещи (даже те, которые побоялся показать Белиал) вылезти наружу вместо заранее заготовленной речи.

Дариуш говорил, но падший не слышал. Только тук-тук-тук-тук в ушах — звук разгоняющейся по телу крови. Барабан в голове. Дрожащими губами и хриплым голосом Оливер начал:

— Ничего, кроме нас. Как всегда. Ничего не изменилось, — на секунду замолчал, кашлянул, приводя голос в норму, — Ты и твоя вредная привычка.

Бледный, как снег, и пьяный вдребезги юноша, что остановился в нескольких метрах от бывшего возлюбленного, боясь спугнуть ненароком, уверенно двинулся к сидящему.
Подошел почти в плотную, смотря пустым взглядом сверху-вниз.

— Я лю… — он терял все что только можно, включая собственную гордость, — Лучше бы и впрямь просто спали друг с другом.

Замки сорваны. Натянутая нить порвана. Нож уже в горле.

Он наклоняется и целует искусанными в кровь губами свою зависимость. Он — слабак, который не может просто отпустить.

Впивается ими резко, совсем не нежно, в этом нет трепета, только жгучая боль, металл, вкус спирта и отчаяние. Его лицо напряжено, глаза закрыты, а руки обхватывают чужое лицо, не давая вырваться или сопротивляться хотя бы пару секунд.

Оливер точно конченый урод.

Сейчас он хотел убедиться, почувствовать, похожи ли те ощущения с теми, что были раньше. Сносит ли рассудок точно так же. Горячи ли чужие губы для его холодного касания. В нем бушевал такой вихрь эмоций, что невозможно описать ни одними словами. Бездна, ревностная смотрящая на свет, и эхо ее плача.

Наконец, пьяный парень отпускает и делает шаг назад, касаясь пальцами своих губ, и, широко распахивая голубые глаза, уже наполненные блеском.

«Твою мать», — как он и думал, любовь ничерта не проходит от одного лишь разговора.

Сколько не всаживай ножи — будет больно, но боль эта от того, что ты доверился и испытывал к человеку. Другой бы не смог ранить так сильно. Страдания — это доказательства того, что Оливер все еще человечный. Белиал становился главным, но всегда проигрывал, стоило зайти речь о песочнике. Его ахиллесова пята.

А барабанный шум в ушах лишь усиливался.

— Осмотрись. Теперь ты видишь реальность? Чувствуешь ее? — он имел в виду и свой поцелуй.

Планетарий сгорел, а губы стали жгучим ядом.
Рука опускается, он вновь кусает, итак, уже израненную кожу, слизывает с нее остатки горечи.

— Ты никуда не уедешь и я тоже. Потому что как бы далеко ты не уехал, я всегда и везде найду тебя в твоих мыслях. Нашел уже даже раньше, чем пришел сюда. Поэтому мы и встретились сейчас.

«… И я не знаю, что с этим делать. Ничего не помогает.» — осталось не высказанным.

+1

6

Невыносимо.

Почему он здесь? Почему судьба в очередной раз сталкивает их вместе, когда шансов — один на миллион? Известному любителю сочинять какие-либо околомистические гороскопы в качестве халтурной подработки было дико осознавать, что его жизнь можно свести к очередному "сегодня username будет находиться в водовороте событий"; впору представить себе поехавшую ведьмочку, раз за разом роняющую куклу вуду Белиала в песочницу.

Снова и снова, вооружая постоянно пропадающими в бездонном песке ножами.

Он почти в порядке. Думает об отвлечённом. Не шевелится, застыв в одной позе, словно желает слиться с мебелью.

Дариуш ждёт, болезненно считает мгновения до звука удаляющихся шагов, но безуспешно. Слышит голос, хочет закрыть уши ладонями, пригнуться, спастись от очередных ядовитых, режущих слов — но цепенеет, пойманный врасплох словами иными.

Что происходит?

Почему он ещё здесь?

Как всё-таки тяжело задавать себе вопрос так, словно не хотел этого всей душой. Словно пришёл сюда не за этим; не за иллюзорной фигурой, что обернулась реальной.

Просто он любит заброшки. Сидеть в обгоревших помещениях на старых стульях. Баюкать обиды в одиночестве.

— Ты пьян, Оливер, — негромко произносит песочник прямо поверх чужих фраз, будто это что-то может изменить. Словно достаточно уложить бедолагу на уютный диван, выключить свет, а поутру всё проблемы растают, как дурманный дым, оставив лишь неприятный вкус во рту и головную боль.

Рингер всего лишь молча качает головой; "просто" для него не было никогда, "просто" — это когда песочник на следующее утро не помнит имени, не узнает голос среди множества, не отвечает на телефонные звонки, потому что из сохранённых номеров — только рабочие. Дариуш не собирается это объяснять; не после всего, сказанного демоном. Это ведь глупо. Это ничего не изменит.

Как не меняется привкус алкоголя и крови на губах, не меняется пульсирующее пламя между ними, не меняется ничего, кроме изнурительного присутствия в них болезненного отчаяния; и всё равно один срывается, другой — отвечает, так что впору горько смеяться над их общей глупостью.

Потому что даже несмотря на повисшие между ними обидные слова хочется идти навстречу, насаживаясь на них грудью с размаху, позволяя им пробивать насквозь, пригвождая к позвоночнику безмолвно кричащую гордость. Потому что несмотря на четкий план избавиться от боли, хочется дать волю своему "а может?"; потому что тоже слаб, слишком слаб, чтобы удержаться на месте и не совершать глупостей.

"Сиди," — приказывает сам себе. Безрезультатно. Поднимается со стула синхронно с тем, как демон шагает назад; шум от потревоженного мусора и осколков сливается воедино с той, что кричит внутри.

Он пытается представить охватывающее его трезвое, холодное спокойствие, пусть и наигранное, иллюзорное, несуществующее. Заполняющее душу, как остро отточенный клинок входит в ножны, не покидает его, что бы Оливер ни сказал. Фокус, показанный  демоном вчера, повторить не удаётся.

Холодный металл непокорно алеет, заставляя воздух вокруг себя дрожать.

— А ты? — эхом откликается Дариуш, не осматриваясь. Глядит только на Оливера, продолжая фразу молча; а ты понимаешь, что я тоже — твоя вредная привычка? Что мы друг для друга всегда "тоже"?

Песочник может лишить себя этого якоря, выдрать из собственной сущности, оставив тлеть и рассыпаться на покрытом грязью полу. Но это не отменит того, что Оливер останется со своей жаждой, со своей тягой наедине; будет так же рваться и метаться, в конце концов, снова найдёт.

Только это будет уже не совсем то, что искал; искомое истлеет и рассыпется.

Вывод напрашивался сам собой. Дариуш осторожно, словно крадучись, шагнул вперёд. Опустил глаза в пол, чтобы не наступить на что-то острое. Смотреть на Оливера трудно; всякий раз, когда веки закрывают взгляд, он видит его лицо близко. Полуприкрытые глаза, горящие огнём, выученные наизусть любимые черты, притягивающие к себе губы. В этот раз песочник не душит эти порывы, но и не позволяет им взять контроль над телом.

План терпит изменения?

Соединить два любящих сердца, вырвав при этом одно из груди — вполне демонический выход из ситуации. Отдать то, что желаешь потерять, тому, кто считает это недостаточным.

Желает ли он?

Сомнения снова окутывают бурей, но Дариуш поднимает наконец глаза на демона, подобравшись уже очень близко. Это необходимо. Движения причиняют почти физическую боль, иглами молниеносно прокалывающую кожу и до кости, но — ладонь к его груди, где бешеным ритмом бьётся сердце. Вверх, к щеке. Осторожно отнимает, прерывая соприкосновение.

Он всё равно вычеркнет эти минуты из жизни в ближайшее время, так к чему прощание?

— Я могу сделать так, что не понадоблюсь более, — снова на языке шуршит, раня нёбо, песок, наконец прорвавшись сквозь ядовито-сладкую бурю эмоций. Объяснять сложно. Формулировать тяжело. Прикусывает губу задумчиво, дрожащим взглядом словно сканируя лицо напротив. — Я не буду лезть тебе в душу, — обещает он; больше никогда. — Просто кое-что нужно... прекратить.

Фраза, отяжелев, почти рушится им под ноги. Дариуш без всякого выражения смотрит, ожидая ответа. Без согласия ничего не выйдет; а жажду, которая так и рвётся наружу голодным воем, он сделает проводником.

Отредактировано Dariusz Ringer (2018-11-04 19:22:59)

+1

7

Крепость напитка не переставала бить в голову и, казалось, Олли хмелеет лишь сильнее от каждого вздоха еще более пьянящего воздуха. Его запретная любовь встала со стула, а душа парня ушла в пяти от страха… Запретная любовь? Да, пожалуй, все именно так и было: любовь стала недопустимой, не желательной с самого начала. Белиал знал об этом, а человек в нем не захотел в это верить. Сам себя разбивая о скалы, шатен прыгнул с утеса в бушующий и холодный океан. Будто самоубийца.

Шаг навстречу смерти всегда страшен до безумия. Адреналин ударяет в голову. Инстинкт самосохранения кричит, отговаривает. Жизнь боится быть прерванной. Ты не хочешь умирать.

Но вот… Тело уже летит и страх уходит, оставленный позади, не поспевающий за полетом. Ощущение ветра и легкости заставляет поверить, что отросли крылья. Опасность не догонит, реальность позади. Ничто не тревожит душу отныне. Мысли пусты, но каждая клеточка тела сверхчувствительна. Так просто влюбиться в это падение. Оно прекрасно.

Как жаль, что адреналин выделяется в двух случаях: от любви и от предчувствия собственной смерти. Можно запутаться. Начать думать, что ты жив именно в этом падении, которое продлиться еще лишь секунду, перед тем, как быть прерванным жестокими скалами.

Он пьян. Да, пьян. Не только от алкоголя.

От близости к гибели, которая даже сейчас обманным образом заставляет думать, что это глубочайшая любовь.

А тело уже размазано. Темная вода окрасилась алым. И красный — это не цвет страсти, а цвет погибели. Поцелуй становился волнующим, но то последний поцелуй с землей.

«Обними меня. Заставь поверить», — в мыслях кричал Олли.

Почему Дариуш не может просто успокоить, прижать к себе, как прежде?.. Заставить усомниться в пугающих выводах рациональности. Еще на секунду оттянуть прикосновение с жестокой реальностью? Может, они на самом деле оба не верят в этот фарс? Может, песочник и впрямь чувствует то же, что и Белиал, который хочет избавиться от навязчивого желания?

«Обмани еще раз. Мне нужно убедиться, что ты — это прихоть, которая пройдет, как болезнь.»

Парень напротив внемлет беззвучным просьбам. Называет вещи своими именами. Так стало лучше. Теперь Олли обманывают и Белиал, и Рингер. Хотелось уже верить.

— Да… Ты тоже… — голос дрожит, мальчишка проглатывает ком в горле и уже спокойно продолжает, — Вредная привычка. Всегда посещающая мои мысли. Болезнь, проникшая через трещину сознания, между двумя половинами. Осевшая в глубине.

«Вытравить невозможно.»

Чужая рука на груди, затем на щеке — причиняют жгучую боль. Иного рода, не физическую. Его ладонь — иглы, ласка — страдание и крик. Падший ощущал чужие эмоции и без всяких сил, но намеренно не обращал внимания. Погрузился сам в себя и в свои чувства — так проще. Быть эгоистом даже в последние мгновения.

Оливер охотно верит в то, что говорит человек напротив. Пускай над Дариушом чуть ли не весела мигающая надпись: «Все это не правда.» Лорд лжи мог интуитивно отличить истину от вымысла, в основном, без проблем, но не в последние пару дней. Демон стал слепцом. Выколол себе глаза специально.

И оное сыграет с ним злую шутку. Возможно, от именно этой невнимательности или алкоголя он не поймет, что собирается сделать песочный человек.
Кивает в ответ на предложение, не в силах сказать ни слова после захватывающего горло в тиски прикосновения к собственному лицу.

«Сделай так, чтобы я не хотел тебя никогда больше, если сумеешь.»

Эгоистичный, глупый, наивный дурак! Он еще много раз пожалеет об этом кротком кивке. Пожалеет, отблагодарит и снова пожалеет. Когда до него наконец-то дойдет, что предложил Дариуш. Каково ему было. И когда Олли осознает, что вновь стал одинок.

Желтоглазая пустота точно вскоре пожрет демона. Данный момент — отправная точка в безумии Белиала. Последняя оборванная нить с реальностью, прежде чем падший лорд упадет во тьму, как в старые «добрые» времена, а может, даже хуже.

Нас формируют разочарования. Ломает боль. Такому демону, как он, трудно ее почувствовать, но тот смог. Опыт же, тем более подобный, никогда не сможет научить хранителя зла чего-нибудь хорошему.

+1

8

Песочник определил своё будущее ещё до возвращения Оливера и сейчас лишь незначительно менял путь.

Ещё только несколько мгновений в опаляющей, ненужной уже никому жажде. Несколько мучительных секунд, раскалённым металлом выжигающих в памяти шаблон "как нельзя"; чтобы никто и никогда не посмел повторить вчерашнее. Не приблизился на расстояние, необходимое для подобных ударов одновременно в спину и в грудь. Ещё немного, и больше не придется выбирать из всех чувств одно; не будут разрывать голову противоречивые мысли. Он будет свободен сам в себе, лишится границ человечности, сковывающих бесконечное движение песчаных бурь.

И уже не нужны для погружения звёзды над головой, долгие минуты ожидания и концентрации. Достаточно отпустить на волю все желания на эти секунды; он уже чувствует плывущее перед глазами марево, видит сквозь него согласный кивок. Наощупь находит пальцы, сплетает со своими, не поднимая руки; другой обхватывает за талию, притягивая как можно ближе.

Десять, девять мгновений до очередной смерти. Снова последние, и поэтому льнёт навстречу, пока раскручивается невидимая пружина в груди; "закрой глаза" прямо в губы. Падает назад, увлекает за собой, дальше и дольше, чем до пола, бережно прикрывает чужие глаза ладонью от хлещущего вокруг песка. Ветрами он проносится мимо, до красноты обжигая кожу там, где касается; ещё намного свободного полёта — и тишина.

Услужливо твердеющая опора под ногами. Песчаные вихри застыли плотной почвой, узорами, выложенными разнообразными по форме, размеру и оттенку песками. Неуловимо переливаясь, они словно до сих пор медленно движутся вокруг своих осей и вокруг друг друга, рисуя собой смазанные карикатурные лица, многолапых чудищ, орнаменты и безумные калейдоскопические картины; запечатанные в сущности кошмары и память. Горизонт виден, но не существует; так же, как и расстояния, как пепельно-коричневые небеса над головой демона. И как не существует здесь на самом деле ни пространства, ни времени.

— Ты не спишь, — первое, что произносит сотканная из песка и постепенно всё более крепкая фигура. Не полная копия человеческого образа — его двойник, более грубый, но узнаваемый.

Слова — не звуки в полной мере, лишь смысл. Вспоминая фразы, не слышишь голоса, как если бы прочитал по бумаге самостоятельно. Всё не так. Чуждое миру реальности настолько, что даже не приснится; осколок чего-то более древнего и самодостаточного. Совсем не то, что видно на первый взгляд.

Всё вокруг — он сам. Но Оливер — гость здесь, услышит лишь то, что произносит шахматная фигура от лица всей доски. Мимо пройдут прочие мысли, скользящие тонкими лентами по поверхности, молчаливыми покажутся внушительные смерчи вдалеке. Пустыня кажется безучастной и мёртвой, но в центре её внимания — посторонний гость, демон, который скоро этот центр жизни покинет.

Он всё ещё хотел быть рядом, не выпускать из рук, тянуть за собой обратно в объятья, когда Оливер собирался на занятия; оно здесь, дрожит от одиночества и тоски в двух шагах, спутанное болью и отрицанием обоих. Дух не позволит прорваться гибельному стону, затыкая самому себе один из множества голосов. Он давал им волю там, за гранью реальности, где телом руководили минутные эмоции, захватывающие с головой. Здесь же, в истинном своём облике, он был един и в то же время различен; выбирал, что будет главенствовать, исходя из необходимости, а не по прихоти смертного воплощения.

Сейчас говорит злость, а глазами Дариуша на демона смотрит никто иной как гнев. Почти чистый, пропитанный лишь обидой; здесь, под пепельными небесами, он свободен от прилипчивых сантиментов.

Сейчас ему нет дела, что происходит в чужой душе; не хочется в очередной раз касаться этого ядовитого огня, и без того ранившего его изнутри и снаружи.

Пустыню не сбить с толку поцелуем. Не смутить жалобным взглядом. И не переубедить.

Голос полон песка. Ледяного, острого шороха, потусторонних щелчков на гулких согласных, змеиным шипением протяжных гласных.

— Забирай.

Из песчаных земель вырастает — или в них вонзается? — плотный вихрь. Невысокий, лишь на две головы превышающий разделённые расстоянием человеческие фигуры, но живой и подвижный. Потихоньку разматывает ленты, чувствуя присутствие демона; на его гладких внутренних гранях, мелькающих из-под песчаных потоков, видится нечто знакомое.

Изгиб шеи. Протянутые навстречу пальцы. Ритм дыхания, изученные наизусть ноты голоса. Где-то ещё глубже пульсирует его имя, звучащее лишь под пепельными сонными небесами. Ещё глубже — искрами плещется первоначальный, воспринятый от Олли поток света и нежности, ставший всему основой и причиной.

Всё, что было, но его глазами. Множество незаметных деталей, бережно хранимых. Тепло спящего, склоненная к плечу голова, долгие часы до рассвета в неподвижности. Зацикленное, подобно заевшей пластинке, "люблю до безумия" — и разбившиеся об эту мантру чьи-то ядовитые помыслы.

Сгоревшие от вихря вороньи крылья; "спасён", облегчение и благодарность.

И сковывают одни ленты другие; внутренняя сторона пытается иногда прорваться наружу, но перехватывается, вновь загоняется в глубины. Всё это переплетение перечеркнуто одним словом, как чёрно-жёлтой лентой (здесь произошло убийство: прошу вас, расходитесь, не на что смотреть): бессмыслица.

Эти моменты продолжают до сих пор биться между собой в песчаной душе. Сталкиваются, не причиняя друг другу вреда, но вокруг вихря расходятся шрамы-борозды, трещинами нарушают стройные рисунки, обращая их в неприглядное месиво. Это не больно, это много хуже; здесь нет нервных окончаний, но есть постоянное разрушение. По отрубленному пальцу в минуту. Под анестезией, но всё равно жалко.

И виновный здесь один.

— Я не хочу даже думать о том, что тобой двигало вчера. Каприз? Вредность характера? Может, ещё и благие побуждения? — на последних словах явно слышалась издёвка, ядовитыми клыками пробивается трепещущая до сих пор злость. — Унизительно. Больно. Страшно, — сухо перечисляя свои впечатления, он не стыдился ни одного из них.

Именно от этого он и планирует избавиться. Дариуш может мыслить здраво (для него), и только здесь видит всё, чего ему придется лишиться. Возникает вина за вырвавшиеся жестокие слова? И отправляется новой изгибающейся лентой в вихрь-смертник. Чувствует желание остановиться? Снова отрицание.

— Здесь всё, что тебе когда-либо было от меня нужно. За исключением тела — его я, пожалуй, оставлю себе.

Он бежал от проблем? Да. Иным путём, нежели демон, но бежал. Знал, что можно иначе? Предполагал. Надеялся даже, робко обдумывал варианты — но Белиал был хорош. Уверенно и твёрдо уничтожал в чужой душе порывы, разбивал мечты; настало время ему давиться их осколками.

Дух не оставит безнаказанными его слова. Никогда не оставляет; вот она, мстительность, вздымает неподалёку дюны, как ползущая под песком огромная змея. Ложь и правду, холод и желание: всё, что причиняло ему боль, гнало прочь и приводило в ярость, песочник вернёт стократ. Демон не станет исключением из правил — в первую очередь потому, что сам этого не желает.

— Называй это так, как тебе будет удобно. Проклятие? Слабость? Подарок? Делай всё, что пожелаешь.

Сегодня здесь не останется ничего, что тревожило бы песок. Ни одного следа Оливера Джона Андервуда, даже если для этого придётся перепахать всё от горизонта до горизонта.

+2

9

В то страшное мгновение соприкосновения с землей. О чем же думал Оливер? Он не думал о смерти. Оливер думал о жизни:
О том, что упустил, не смог ухватить. В чем виноват и чего не способен был сделать. Осмысливал свою последнюю жизнь в нынешнем сосуде. Для юноши не существовало до и после. Исключительно это воплощение, в котором что-то пошло не так и Белиал перестал быть самим собой. Начал чувствовать, втянулся в это, получал удовольствие и оступился. Вляпался в то, чего боялся больше всего — в любовь. Он видел это тысячи раз: цикл нежности, страсти, трепета, боли и разочарования.

Но никогда не испытывал на собственной шкуре.

Со стороны это казалось менее мучительным. Или это только с ними стало так? Два существа, которые умеют быть по-настоящему жестокими. Два существа, обремененные своим же существованием. Те, кто запутались сами в себе. Бесконечно блуждающие в лабиринтах кошмаров, не способные выбраться без чужой руки.

Олли протягивает ее… Не дотягивается. Пальцем касается, на секунду, ощущает жар, но песочник далеко впереди. Между ними пропасть. Бесконечный желтоглазый голод.

Он обещал, что не залезет в душу. Лжец, каких поискать стоило.
Касается, притягивает, разрывает изнутри, будучи столь близко. Бережно обхватывает то, что осталось от сердца и уничтожает. Но Белиал знал, что даже после такого оно соберется снова и снова. Потому что парень любит до безумия. Говорит жестокие вещи, хочет уничтожить все, что между ними есть и было, но в действительности боится этого больше всего на свете.

Не хочет закрывать глаза, но приходится, когда песок летит в них. Жмурится, утыкается головой в чужое плечо и судорожно хватается за одежду Дариуша.

«Почему же?.. Хватит. Я не хочу этого больше делать.» — это был уже голос демона.

Мольба.
Сейчас переход закончится, и он откажется.
Потому что это уже слишком.
Потому что в пролетающем песке демон, казалось, четко увидел монстра, прежде чем закрыть веки. Или это был он сам в отражении песчаных раскаленных зеркал?

«Остановите меня. Я…»

Открывает глаза и видит перед собой грубую форму. В ней не было нужного Оливеру содержания. Это успокаивало. Хотя тот и понимал, что все вокруг, вероятно, и есть песочник.
Губы распахнулись и задвигались, не в силах высказать запланированное. В шоке.

Он не смотрит по сторонам, не изучает, в привычной манере незнакомый ему мир. Потому что знал его, казалось, наизусть. Откуда это ощущение? В голове пустота и алкоголь. Те мысли являлись внезапным наваждением?

Нет. Это не иллюзия. Не обман. Любовь — это то, что связывало Оливера, но тот оказался не в силах с нею расстаться. Проигрыш.

— Я лю… — слишком тихое, хриплое начало, внезапно прерванное голосом незнакомца.

Да, это был незнакомец. Силуэт, отдающий что-то шатену. Олли никогда его не видел. Не потому ли, что Дариуш, в свое время, не позволил? Кто знает. В любом случае, незнакомец был холодным. Слишком холодным для человеческой части юноши. Падшего же пронзило этим тоном голоса. Куда-то так глубоко, куда не проникало ничто и никогда. Опять этот взгляд из глубины… Пустота требовала. Была близка пожрать ослабшего и разбитого Белиала.

Широко распахнутые от ужаса голубые глаза. Демон боялся этой странной боли. Этого зверя, срывающегося с поводка. Как раньше он мог контролировать нечто подобное?!
Вихрь возник неожиданно и шатен тяжело задышал, ощущая приближение известных ему образов.

«Нет-нет-нет!» — он кричал это или думал?

Сделал шаг назад. Еще один. Но оно не останавливалось.
Первый раз, когда он прокрутил эти воспоминания стали самыми болезненными. Они были смешаны с его собственными. Свежи, остры, как бритва.

Срезали кожу живьем, лезли когтями под ребра, вырывали с корнем что-то не только у Рингера.

Он смотрит в его глаза — в них теплота. Сквозь вихрь видит искаженные песочные глаза копии — в них холод. Он слышит чужой вздох, крепко прижимающие его руки — нежность. У подделки нет дыхания, руки осыпались — грубость.

Оливер перестал шагать назад и бороться с наступающим «подарком». Закрывает глаза, накрываемый потоком песчаных волн.

«Люблю до безумия», — в унисон повторяет Оливер. Весь. Целиком.

Звезды на потолке в квартире, к которому парень тянет ладонь, ожидая возвращения из сна притягивающего его человека. Темнота ночи. Сладкий поцелуй. Теплые руки. Мирное дыхание. Горящий планетарий.

Звезды на потолке. Темнота ночи, в которой они отдаются страсти, а демон вновь и вновь признается от лица человека в своей собственной любви. Сладкий поцелуй. Теплые руки. Мирное дыхание. Горящий планетарий.

Звезды на потолке. Темнота ночи. Сладкий поцелуй внутри сна, в котором Олли обещает никогда не лгать ему. Теплые руки. Мирное дыхание. Горящий планетарий.

Звезды на потолке. Темнота ночи. Сладкий поцелуй. Теплые руки, согревающие холодные пальцы запутавшегося возлюбленного на набережной. Мирное дыхание. Горящий планетарий.

Звезды на потолке. Темнота ночи. Сладкий поцелуй. Теплые руки. Мирное дыхание обнимающихся во сне любовников. Горящий планетарий.

Звезды на потолке. Темнота ночи. Сладкий поцелуй. Теплые руки. Мирное дыхание. Горящий планетарий, на который те смотрят, а Олли крепко сжимает рукав чужого пальто двумя пальцами.

Оно снова и снова повторялось. Попытаешься избавиться от всего прочего — остановишься конкретно на одном из них. Не уходило, как не проси и не хватайся за голову. Зацикленная концентрация его собственных чувств на чувства любимого человека.

Его трясет от душераздирающего страдания. Парень падает на колени, но вихрь и не пытался отпустить. Совсем ведь, как он сам, верно?

Несмотря на все, слышал абсолютно все слова, произносимые фигурой, потому что практически каждое слово рождало новую ленту и порождало новый виток адского безумия из воспоминаний двух любящих людей.

Который носит на себе теперь лишь один. А другой трусливо прячет голову.

Но они оба знают, в действительности, кто в этом виноват. Падший и не смеет упрекнуть в этом поступке Дариуша. Он имел на это право. Из них двоих достоин страдать лишь демон. Поэтому молчит, не отвечает, слушает то, что ему вешают, словно тяжелый груз, на шею.

Любовь — это самое ужасное чувство на Земле. Как хорошо, что любовь останется в одном за двоих. Как хорошо, что Белиал сможет хоть в чем-то помочь пережить этот ужас другому.

Эгоист отныне не способен продолжать им быть. Никогда более.
Ни за что не заставит кого-либо еще, не подготовленного, пережить глубочайшую к демону любовь.

Если все к лучшему, то почему же песок, к которому склонил голову Оливер, стал влажным? Совсем как тогда… Слезы. Не наигранные, настоящие. В глазах помутнело. А образы прошлого все вращались и вращались, иногда лишь дополняясь новыми красками.
Слезы отчаяния и сожаления градом шли по щекам, падали и разбивались о бесчувственную и мертвую, уже, почву.

И снова эти издевающиеся руки из песка (парень запутался, что «реальность», а что его собственный бред), которые обнимают, придерживают оседающего, обессиленного падшего ангела.

«Смерть лучше.»

— Я люблю тебя, — он наконец-таки договорил эту фразу, — Забудь и это, но я никогда не забуду то, что ты сейчас почувствовал.

И лента, с этим воспоминанием тут же вклинилась к прочим «ненужным» лентам.

— Прости за то, что мы встретились и прощай.

+2

10

Так делать нельзя. Отчётливое, трезвое и настойчивое понимание готово сразиться с капризом обиженного ребёнка, успокоить и хоть как-то притормозить; готово победить, но вынуждено отступать. Слишком упоительно ощущение этой искусственной, ложной свободы, которое поражает каждый раз, как песочник избавляется от очередной раны, перекрывая её большей. Не слышно ничего, кроме внезапной тишины вместо назойливо воющего шторма.

Посмотри, как здесь станет спокойно.
Когда ничего не останется?

Из песочника боец никчёмный. От боли теряется, сбегает; когда загоняют в угол, слепо атакует, стремясь вновь оказаться в покое. Бьёт, не следя за тем, куда приходятся удары; пропадает в аффективной вспышке, не в силах остановиться.

Сейчас решение принимает не тот, кто прав. Тот, кто сильнее. Тот, кого опутывают марионеточные паутинные нити страха, зависшего далеко под покровами песков. Тонкие лапы его простираются вверх, направляют, подсказывают; страх пробуждается редко, но всякий раз берёт полный контроль.

Но сегодня это самосохранение — саморазрушение. Свист плети, рассекающей связные рисунки на песке, хлёсткие, но беззвучные удары.

Отрицая часть себя, погружается в полный хаос. Дух считал, что его спасение — здесь, в мире сотен мыслей, среди которых найдётся хоть одна верная; но все они сейчас правы, каждая хочет урвать своё, настоять на решении, выбрать путь. И до спасения сейчас дальше, чем до гибели.

"Не позволяй мне сделать это."

Вихрь тянется, всё ещё нежно струится песком по чужим рукам. Понимает, что безмолвен, что лишён права голоса волей более яростного "себя", но сознание ещё едино, пытается бороться за правду. Поэтому касается, изнывая от самого себя, чтобы снова отпрянуть от скрывающей страдания кожи. Желает укрыть от беспокойства, но сам является его источником.

Топор палача, жаждущий спасти приговорённого, но его "прости", "прекрати", "я не хочу этого" остаются известными только самому себе.

Оливер не спит — и поэтому пески не впитают его боль, избавляя от неё, не напьются досыта кошмаром, лишь потемнеют от слёз и содрогнутся, чувствуя их вкус; он даст сил той части, что ещё может говорить песочнику "нет".

"Я не стану выпускать в тебя свои кошмары?" Лжец.

Мы нарушаем обещания.

Ты никогда не исполняешь клятвы.

Обвинения и попытки защититься смешивают единство, разделяя его похуже, чем самого демона с человеческой половиной. Не два голоса — десятки, некогда согласные меж собой, а ныне наполненные спорами. Вина против обид, воспоминания против воспоминаний; полем боя становится не только песчаная равнина, но и воздух над ней. Заполняется плотным песчаным туманом, скрывает из виду горизонт.

Его слова — правда, та самая, пробивающая насквозь; почему не раньше? Почему не в ту минуту, когда стояли лицом к лицу? Почему сейчас, когда Оливер закутан в кокон из изгоняемых прочь мыслей и чувств; слышит его только он, убеждается в своей правоте, но бессилен.

Последний рывок — и ему удаётся; вторая песчаная фигура обретает видимость, рождаясь прямо за спиной Оливера. Тянет единственную руку, пальцы которой снова распадаются, не успев коснуться плеча. Вихря и в самом деле недостаточно; атакуемый и принуждаемый, он не способен быть чем-то целым. Но так хочется сказать, обрести звук, и нет тела, над которым так удобно брать контроль.

— Не позволяй ему...

Не позволяй порывисто отвергать, что долгое время оберегал. Уже не аккуратно, а клочьями отрывать от себя чувства, стремящиеся обратно к центру души. Так делать нельзя; от этого образуются незаживающие раны, провалы и пустоты, осыпающиеся оврагами от неловкого движения. Это не ампутация заражённой конечности, а острое лезвие в мозг и сердце; "так нельзя", но понимание уже не поможет. Вихрь окончательно застилает взор, замедляется, лишённый поддержки, стекает тонкими струйками по одежде.

Оливер остался там же, где и стоял, но песочник обнаружился у стены. Неловко привалился к ней, пачкая плечо копотью; шагов не было видно, за исключением смазанной дорожки пепла и грязи, стёртой будто бы змеиным телом.

В ладони демона сиротливо свернулся спиралью крохотный диск; наверное, он будет тускло-песочным, если оттереть густой налёт из мертвенно-чёрной пыли. Словно сточенная с графита, она липнет, растирается, мажет угольным; песочник у стены делает хриплый вдох, как если бы ею и надышался.

Ощущения, как после первого обращения с рождения человеком. Кости и суставы ноют, в голове — полная каша. Неловко утирает из-под носа каплю густой крови, старается выпрямиться. Так нельзя... Что нельзя? Сидеть в заброшенном здании с кем-то?

Взгляд с трудом фокусируется на Оливере. От попыток думать чертовски ломит виски; лицо песочник, несомненно, узнаёт. Сумбур в мыслях не даёт покоя, но Дариуш отчего-то ощущает опаску. Тревогу. Всё больше инстинктивные, глубинные, нежели осознанные.

И слышит пустоту там, где находятся ответы на спонтанно возникающие вопросы.

Я сделаю так, что больше не буду нужен.

Чьи это слова?

...никогда не исполняешь клятвы.

Лишь сухие обрывочные данные, которые никак не сопоставимы с реальностью; а в это же время сердце болезненно ударяется о рёбра. Кажется, он испортил его своим глупым поступком.

Он помнит общий сюжет их прошлого; улавливает налипшие на него обрывки моментов, насыщенные, но лишь более спутанные от этого. С бардаком надо разобраться: пока что он напоминает попытки вспомнить кошмар сразу же после пробуждения.

Песок внутри слабо шевельнулся, заставив сморщиться. Впервые это приносило физический дискомфорт. Как если бы он был... Лишним? Какая глупость. Он поднимается, продолжая опираться плечом о стену. В горле и чуть ниже, в груди — твёрдый горький ком, сжимающий трахею сразу в нескольких местах, как металлические клешни. Нужно дышать, даже сейчас нужно. Это занимает больше внимания, чем окружающее.

— Не надо, — тихий, обессиленный голос; Дариуш смотрит искоса. Болезненно хмурится, но глаза пусты. Говорит сам себе, потому что это глупое, смертное воплощение всё ещё чего-то хочет. Требует. Из него просто так не вычеркнешь, ему не объяснишь, что именно убивает; руки дрожат, мышцы напряжены. Всего лишь ломка. Ему придётся привыкнуть к этому, перебороть и здесь, в реальном мире; и уже спустя минуты Дариуш сдаётся новой программе, сложенной песком.

Он знает лучше.

— Уходи, — он останется здесь, потому что ноги предательски дрожат.

В очередной раз что-то внутри осыпается; ребро? Лёгкое?
Так нельзя?

Отредактировано Dariusz Ringer (2018-11-12 21:17:34)

+2


Вы здесь » Godless » real time » [2.08.18] стеклянные гробы за полцены