Godless

Объявление

А теперь эта милая улыбка превратилась в оскал. Мужчина, уставший, но не измотанный, подгоняемый азартом охоты и спиной парнишки, что был с каждым рывком все ближе, слепо следовал за ярким пятном, предвкушая, как он развлечется с наглым пареньком, посмевшим сбежать от него в этот чертов лес. Каждый раз, когда курточка ребенка резко обрывалась вниз, сердце мужчины екало от нетерпения, ведь это значило, что у него вновь появлялось небольшое преимущество, когда паренек приходит в себя после очередного падения, уменьшая расстояние между ними. Облизывая пересохшие от волнения губы, он подбирался все ближе, не замечая, как лес вокруг становится все мрачнее.
В игре: ДУБЛИН, 2018. ВСЁ ЕЩЕ ШУМИМ!

Некоторые из миров пантеонов теперь снова доступны для всех желающих! Открыт ящик Пандоры! И все новости Безбожников еще и в ТГ!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Godless » flash » [30.05.18] all in


[30.05.18] all in

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

[epi]ALL IN 30.05.18
Dariusz Ringer, Nicolas Finley
http://forumfiles.ru/files/0019/a2/29/60419.png
http://s8.uploads.ru/oArb3.gif
Попытки вспомнить слова песни, которую когда-то слышал, не сравнятся с попытками вспомнить сон, который когда-то сотворил.[/epi]

+1

2

- Господи боже, Финли, ты это видел?! – в глазах Гейл смесь ужаса, отвращения и неистребимого женского любопытства. Редакция жужжит, как потревоженный улей, никто даже не заметил, что он опоздал. Впервые за все время.

- Что, снова Человек-Паук? – Финли устало трет ладонью свою щеку. Сегодня здесь как-то особенно шумно. Вот поэтому он и приходит на работу раньше всех, можно ни с кем не здороваться. Кто все эти люди? Стоп, вот этого точно знает, это редактор, у него проблемы с пунктуацией. Этот пишет о семейных скандалах, шаблоны фраз и слова паразиты в тексте.   

- Это кто?
- Да ты что, не проснулся что ли?! – возмущению Гейл нет предела. – Это же Дариуш Рингер! – и делает такие глаза, словно он не признал королеву Елизавету собственной персоной. – Да он же…

- А! Точно. Ты говорила, - действительно, говорила, просто он этого типа, кажется, и не видел здесь ни разу. Запоминать тексты у Ника получается намного лучше, чем людей. Обычно он не выходит из своего кабинета. Собственно, это что-то среднее между кладовкой для швабр и гардеробной средних размеров. Окно выходит на кирпичную стену соседнего здания. От зала редакции его отделяет хлипкая стеклянная перегородка, сплошь заклеенная статьями и пометками, но это хоть какое-то подобие тишины и уединения.

Но его утягивают к столу, настойчиво впихивая в руки какие-то фотографии. Первые мгновения он даже не может понять, что на них изображено. Багрово-фиолетовое месиво с белесыми прожилками. Мощное чешуйчатое тело вывернуто наизнанку, изломанное мучительной предсмертной судорогой. Нутро цепенеет, а мозг отказывается понимать, видеть, признавать. 

- Это что, крокодил? - Гейл уже переключилась на Джо.
- Где ты видела крокодила таких размеров. А голова? А хвост? Это мутант, а тебе говорю. Черт знает, чем они занимаются в своих лабораториях, - у Джо в этом большой опыт, он пишет псевдонаучную колонку о псевдооткрытиях и генномодифицированных продуктах.

Голоса окружающих накатывают, как волны прибоя, сливаясь в плохо различимый гул.
- Василиск, - бесцветно вставляет Финли в разговор, так тихо, что его почти никто не слышит.

Этого просто не может быть. Он еще не проснулся. Или проснулся и попал в очередной бредовый сон. Сон, в котором он смотрит сейчас на фотографии из своего собственного сна. Он все это видел. Несколько дней назад. Но ведь это был просто кошмар, верно? Дурной сон. Он его почти забыл.

- Боже, и как я буду отпускать детей в школу, если по улицам бродит такое?
- Твои дети сами кого хочешь уморят… Нет, правда, кто его убил?
- С чего ты взял, что это убийство, может, оно само сдохло.
- Ага, вспороло себе брюхо и выело глаза.

Финли не слушает и не отвечает на предположения сотрудников. Осторожно положил фотографии на стол, развернулся и ушел в себе. Ничего этого не было, потому что и быть не могло.

Жертвоприношение. Это было жертвоприношение. Он еще дышал, когда ему вырывали глаза и потрошили. Живьем. С каких пор сны становятся реальностью?

+2

3

Привычная неунывающая маска давала трещину. Погрузившись в суету, ворохом деталей вздымающуюся вокруг, Дариуш не переставал чувствовать себя этак двойственно.

С одной стороны, он — герой дня. Прокравшись мимо сонно моргающих постов охраны из местной полиции, он сделал впечатляющие снимки лицом к... морде жертвы. Моментально доставил их в редакцию, произведя эффект разорвавшейся бомбы; все сотрудники тотчас слетели с рабочих мест, замирая от ужаса при одном взгляде на кадры. Глядя на охваченный суеверной нервозностью смертный люд, песочник не ощущал себя победителем, как это было по обыкновению. Это стадо, к которому он отчасти привык, всегда было его любимым способом потешить самолюбие; нравилось духу посматривать свысока на тех, кто и без того признавал главенство Рингера не в волшебном, а в более приземлённом смысле.

Дариуш, наклеив вежливую улыбочку, увернулся от особенно впечатлительной сотрудницы. Бывал он у неё во снах (почти у всех успел побывать), видел, о чём (или о ком) грезит уверенно подползающая к четвёртому десятку замужняя дама. Потому ускользнул, очень серьёзно глядя поверх головы, как если бы был привлечён другим окликом.

С другой стороны... Холодок прошёлся по хребту ниже. Вверх. Расплылся по рёбрам песчаными змеями прямо под кожей, скрытый одеждой. Тускло и невыразительно выглядели глаза духа, когда он был погружён в себя. Вспоминал, перетряхивая шкаф с ненужными снами.

В ком он видел эту картину?

Чужими глазами, сонным разумом, обыденным мороком кошмара, который песочник лениво отдал на управление жертве. Иногда достаточно было подтолкнуть, усилить накал — и нужный сон сам по себе зарождался в спящем. Так и было, когда кого-то напугал вид изувеченного чудовища. Выжженные ядом или пламенем руны.

Провалы вместо глаз, словно туннели метро уходящие вглубь черепа.

Кого же?

Хлопок по плечу сзади, громкие поздравления: Дариуш едва не присел от неожиданности. Он успел продрейфовать в раздумьях кругом обратно до стола с фотографиями, где людской поток заворачивался многоголосой спиралью.

Одно слово, дробясь, застряло в рассеянном внимании песочника. Ва-си-лиск. Дух почуял след, хищно стиснул челюсти. Голос, тихий и тающий в общем гомоне, манил слух и взгляд, но Дариуш лишь наблюдал в отражении оконного стекла, как чья-то узкая спина скрывается за хлипкой дверью.

Терпение.

Он выждал, заняв руки и голову работой. Набросал громкий, изобилующий деталями (и ошибками) текст, собственноручно потащил в нужный кабинет. Дариуш бы не выглядел убедительно, впервые уделяя внимание редактуре и в целом тому, что потом случается с его новостями, но!

Прозрачная завеса шлейфом тянулась, сворачивалась улиткой вокруг песочника, шептала дремлющей нотой смертным. Это нормально, он всегда так ходит самолично, так и было в тот... дважды в прошлом месяце? И даже бывалые сталкеры опускали носы к клавиатурам, внезапно интересуясь заедающей клавишей. Кто прошёл мимо? А какая разница?

— Очень-очень надо, сам понимаешь срочность! — а вот скорость, с которой он миновал дверь, была уже обыденной. Ворох записок падает прямо поверх иной работы, наверняка менее важной, частью скользит на чужие колени мимо стола. — Упс, прости, не хотел!

Он лучезарно и просительно улыбается, опираясь о стол ладонями. Склонился над Финли (ведь так?) лишь на краткий момент. Его же он слышал?

— Ты даже не представляешь, как от него смердело там, — взмахнув руками, он отлепился от стола и взгромоздился на стул, привычно поворачивая его спинкой вперёд. — Надо как можно скорее в печать, шеф уже трепещет от мысли, что конкуренты успеют раньше!

Дариуш взволнованно вздохнул, упираясь подбородком в сложенные на стуле руки. Там, в сырой статье — множество якорей. И непроницаемо-чёрные глаза журналиста ждут не поправок в бесконечном хаосе пунктуации — ждут, пока взгляд подозреваемого начнёт застревать на заведомо ложных показаниях.

— И как эту тварь обозвать-то? — подлил масла в огонь песочник, с неподражаемой искренностью поднимая брови.

Отредактировано Dariusz Ringer (2018-10-30 21:21:52)

+1

4

Много работы. Реально много. И фотографии какого-то там разорванного крокодила не повод сидеть, перечитывая в десятый раз очередное сложноподчиненное предложение, не понимая смысла. Надо просто разбить его на более простые и понятные.

Ничего не было. Не было обреченной погони по ночным улицам города. Отчаянной схватки в том самом сквере тоже не было. Мучительного, пронзительного крика… Который никто не услышал.

И ты, Финли, не был свидетелем, убийцей и жертвой.

Потому что это был просто сон.

Ему почти удалось убедить самого себя, как в кабинет ворвался тот самый Рингер. Ник попытался подхватить осыпавшиеся на колени бумаги, потеряв при этом контроль над ситуацией.

Здесь слишком мало места для двоих. Особенно когда Дариус нависает сверху и Ник цепенеет, словно проваливаясь в какое-то сонное забытье. Так бывает, когда глаза открыты, но сам ты грезишь наяву. Дыхание замедляется и если бы не скрепка, стиснутая в кулаке так, что тупой конец проволоки впивается в ладонь до крови…

- Конечно, - к нему все так приходят. Очень, очень срочно.

Рингер отстраняется, седлает стул, словно он здесь надолго. Но главное, что он уже не так близко. Ник снова вспоминает, как дышать, цепляясь взглядом за отдельные слова и фразы статьи. 

Нет, этот парень хорош. Его текстам не требуется редактура. По крайней мере, не по содержанию. А вот что до василисков, то они действительно весьма… ароматны. С учетом того, как именно они появляются на свет.

Рассказать тебе, Рингер? Все-то надо пара петухов-пидорасов и с десяток жаб. Можно одну, но большую.

«Крови василиска… приписывают свойство исполнять просьбы, обращенные к правителям, и мольбы к богам, избавлять от недугов, придавать амулетам магическую и вредоносную силу. Ее называют еще кровью Сатурна».(с)
Откуда это вот все?

Или вот еще. Возьми детеныша василиска, изжарь его живьем, смешай пепел с кровью рыжего человека из расчета пинту крови на кило пепла, уксус по вкусу. Обработай этой смесью медь и жди, пока она превратится в золото.

Ник вежливо, улыбается, стараясь подавить рвущийся наружу истерический смех. Скрепка снова приходит на помощь.

Он сжимает ее в кулаке и привычно скользит близоруким взглядом по тексту статьи. Конечно, ошибки здесь есть. Например, глаза были вырваны до того, как тело василиска распороли от паха до грудины. Руны были выжжены потом, это последняя точка ритуала, подношение.

Знак.

А вот это уже полная чушь. Внутренности были извлечены в совершенно другой последовательности. Ник вскидывает на Дариуша недоуменный взгляд, словно не понимает, как такое вообще можно было написать.

Как обозвать эту тварь?

Так и не сорвавшийся с языка ответ замирает на губах. 

Давай, Ник, расскажи ему. И прямиком в психушку. Или в полицию. Может, это ты его убил? Спас город и все человечество от чудовища, беспокойные матушки могут спать спокойно. Только почему тогда ты точно знаешь, каково это, чувствовать, как ритуальный нож вонзается в еще живое тело, взрывая тело нечеловеческими страданиями.

Стоп.

Тебе всего-навсего приснился бредовый сон, а ты готов поверить, что все это было на самом деле.

Финли с усилием разрывает зрительный контакт, возвращаясь к распечатке. Острозаточенный карандаш уже скользит между строк, машинально расставляя пропущенные запятые и переставляя слова в предложениях, если это необходимо.

- Я ничего не понимаю в рептилиях, - еще несколько запятых, совершенно не к месту. – Ты… наверно очень занят. Не буду тебя задерживать, - Финли растянул пересохшие губы в подобие вымученной улыбки. – Статью передам в печать.

Более вежливой формы «Рингер, тебе пора», Ник придумать не смог.

+2

5

— Я там чуток приукрасил, ну, знаешь же, проверять никто не будет, — весело уточнил песочник, пожав плечами.

Им никто и не поверит. Но дух постарается, пробивая в людских душах кокон из уверенности и самолюбия.

Поначалу воспримут ужас только самые-самые фанаты, ищущие знаки даже в номерных знаках автомобилей, подозревающие наличие в стенах подслушивающих устройств, пишущих жалобы во все инстанции на сатанинский скрип калитки во дворе соседа.

Но если раз за разом начнёт просачиваться информация, подробная настолько, что сложится во вполне живучую теорию, подтянутся и остальные. Начнут с шуток, затем шутки превратятся в ходовые, расползаясь по соцсетям чернильной кляксой; ничего нельзя удалить из интернета целиком, как сибирская язва, оно сохранится на одном устройстве — и снова завертится чёртово колесо.

Песочник не смог бы прямо ответить, зачем ему это нужно — изо дня в день мешать работе защитников существ, приоткрывать стыдливо накинутые покрывала, с широкой, немного безумной улыбкой выносить грязные сплетни на обозрение смертным. Это было интересно. Развеивало скуку.

И давало прекрасное начало новым кошмарам.

— Боюсь, мне после этой статьи будет не до сна, — вполне натурально дёрнул плечами Дариуш, потирая ладони будто бы от нервно пробившей дрожи. Ловит этот странный, полный невысказанного взгляд корректора и понимает, что напал на верный след. Пожалуй, сегодня всё же будет "до сна".

Сосредоточение прерывает негромкий сигнал. Рингер отвлекается на телефон, порывистым, живым движением вытаскивая из кармана. Встряхнул кистью, погрузился в чтение на долгие полминуты, оторвав наконец пристальный взгляд от собеседника.

Тихо присвистнул, пробежавшись глазами по коротким строкам. Усмехнулся азартно.

— Какой-то важный хрен уже требует, чтобы все издания или обозревали это как "случай с собакой", или выпускали опровержения в срочном порядке! — в голосе Рингера звучал неподдельный восторг с явными издевательскими нотками. — Со-ба-ка, Финли, да они с ума там все сошли? Если б моя соседка вместо таксы такое страховидло выгуливала, я бы из дома не выходил!

Подскакивает со стула, явно осененный новой идеей, активно кивает в ответ на "занят" — ещё бы, сейчас надо будет дурить шефу голову, чтобы не успел отменить экстренный выход журнала. Ещё чего, испугается старина, подожмёт хвост — нет-нет, песочнику этого не нужно.

— Максимальная срочность, — напомнил он напоследок уже в дверях. Бросил взгляд на чужое бледное лицо, хмыкнул, качнув головой. — Взял бы ты отгул, Финли.

Завтра он ему пригодится.

+3

6

Если бы приукрасил, так это еще пол беды. Даже если бы придумал все – тоже нормально. Хуже то, что он пишет – правда. Финли не против правды, вовсе нет. Но конкретно эту статью он бы в печать не пускал. Впрочем, его никто не спрашивает.

Дариус Рингер сидит напротив него, лучится нездоровым оживлением, разговаривает, делится какими-то планами на ночь. Вся эта ситуация нервирует.

Рингер, ты что, пьян или обкурился?

Никто. Не. Разговаривает. С корректором. Никто.

Это закон. Непреложное правило. Традиция, в конце концов!

Ему кидают статью на стол, говорят, что срочно и идут дальше по своим делам. Да что сегодня за день-то такой?! От негромкого сигнала пришедшей смс Ник дернулся, словно по креслу пропустили ток. 

Да, собака, это, конечно, абсурд. Надо было сказать, что из зоопарка сбежало внебрачное дитя крокодила, страуса и анаконды. Вот что бывает, если кормить зверей генномодифицированными орешками. Гринпис уже в пути.

Слава богу (кто там у нас покровительствует Дариушу Рингеру?), тот срывается с места, чтобы дальше сотрясать скромный Дублин своими сенсациями. Кстати, как ему все же удалось получить эти фотографии? Полиция что, в спячке? Или у Рингера особый доступ?

- Я понял, - Финли даже не удается скрыть облегчения на лице, когда Дариус покидает коморку. На фразу про отгул он даже не отреагировал. Черт, устал как собака. Не выспался, от того и лезет в голову всякая чушь. Это все игры подсознания. Если ему что-то и приснилось, то вовсе не то, что он видел на фотографиях Рингера. Просто что-то похожее. Очень отдаленно. Теперь выкинуть все это из головы вместе со статьей и за работу.

Финли уверенно отложил статью Дариуша в сторону. Подождет. Спустя три минуты не выдержал, выругался тоскливо и обреченно, снова взял текст и привел его в порядок, отдав в печать еще до обеда.

«Максимальная срочность».

Домой вернулся поздно, старательно вычеркнув из памяти события сегодняшнего утра. Пустая квартира встретила его привычной тишиной. Мумифицированный фикус на окне, старый проигрыватель с кипой пластинок, стопки книг на журнальном столе. А еще на полу, на диване, в посудной полке(?!), и даже в мусорном ведре. Но последним только там и место. Кто этот бред только издает. «Демоны вокруг нас» (с).

Кинул что-то из полуфабрикатов в микроволновку и забыл ее включить. Ник чувствовал себя смертельно уставшим, но спать не собирался. Не хотел. Вместо этого расположился на диване перед телевизором, нашарил пульт в ворохе подушек.

Щелк.

… истошный вопль недорезанной девицы и рев маньяка позади нее. Здесь все понятно, если ты грудастая блондинка и уже давно не девственница, то обречена. Шанс выжить есть только у недотраханных и афроамериканцев.

Щелк.

… сегодня мы прогуляемся по старой психиатрической лечебнице начала XX века. Особо буйных и непредсказуемых больных содержали в подвалах, а вот перед ними процедурная, где их подвергали нечеловеческим мучениям во благо науки…

Щелк.

… судьба предсказателей и пророков в мировой истории редко бывала успешной. Взять хотя бы Касандру…

Щелк.

…пение птиц используется преимущественно в половом поведении и для защиты территории, голосовые сигналы предназначены преимущественно для коммуникации, например, призыва или сообщения об опасности…

Отредактировано Nicolas Finley (2018-11-05 13:29:00)

+3

7

Три часа дня. Он покинул редакцию, выжатый, как лимон, после споров и препирательств. Выпуск выйдет неизменным, в срок и даже раньше, но удовлетворения от сотворённого Дариуш не чувствовал. Приходилось давить, уговаривать, применять нелюбимое духом внушение; внезапная неуступчивость раздражала и заставляла песочника задуматься, не заходит ли он слишком далеко?

В пять часов он сидел на лавочке, листая фотографии в сотый раз. Лавочка стояла на той самой улице: перекрёсток, что по левую руку от песочника гудел и перемигивался светофорами, уже не был перекрыт. Тело увезли. Асфальт тщательно отмыли. По местным магазинчикам прошлись, сверкая важными документами, с жильцами провели беседы, прохожих разогнали по делам. Словно и не было ничего: ни тяжёлого тела, ни следов на нём.

Дариуш не отказался бы взглянуть на ту половину василиска, которой он распластался на дороге. Проверить, верны ли его воспоминания о рунах, что там вырезаны; увидеть, что проколы и содранные чешуи именно в том самом порядке размечают труп своими знаками.

Проверить то, в чём нет сомнений.

Убрав телефон в карман, песочник обозревал окрестности, силясь вызвать тонкий налёт чужого сна. Там были эти вывески под тем же углом; ядовито и жадно сверкал фонарь, когда кто-то на него оборачивался и ронял взгляд, полный ужаса. Кошмарные сны духа никогда не пугали, были ему родиной и скатертью-самобранкой; но как же он в тот раз не ощутил лёгкий оттенок истины?

С Финли ему повезло. И ещё не факт, что подозрения не были ошибочными.

Ещё несколько часов. Ожидание томило, и Рингер развлекался тем, что торчал в интернете до полной разрядки батареи.

Смешивались мнения, кипели, как в котле с закрытой крышкой.

Постановка.
Съёмки фильма, шутка; социальный эксперимент, проверка лояльности, проверка контроля, скорости новостей в СМИ.

Срыв покровов с заговора правительства. Против правительства. Новый вид терроризма. Инопланетяне или, что ещё хуже, люди.

Раздел территорий между бандами.
Знак чего-то влияния?

Шутка?
Злая шутка безумного художника; "я так вижу", инсталляция на грани перформанса, исключительно подробное в своей реальности чучело. Скульптура, нашпигованная потрохами со скотобойни.

А в это время поверх всполошённого человеческого муравейника мелькали озабоченные крылатые. Ведьмы и колдуны бросали лягушек, крыс и лапшу быстрого приготовления в кипяток. Напрягались величайшие умы, собранные по столетиям и сотням столетий в проклятом трижды Дублине, гадался кофе, кончался чай; ангелы вперемешку с демонами поднимали шум среди своих, искали и допытывались чужих.

В квартале от места убийства сидел песочник и знал. Самолично выпивал боль от иллюзии случившегося за несколько дней до, самолично смотрел в глаза, ныне лишённые уютных объятий глазниц. Слышал скрип лезвия по плотной чешуе. Чувствовал запах крови; свежей, не протухшей к утру. А сейчас дух сидел в гуще событий, тихо улыбался своим планам, лелеял в душе мерцающую гордость.

Восемь вечера. В укромном месте он рассыпается по свету фонаря, ожившим воздушным змеем поднимается в воздух. Ловит недовольный взгляд патруля: какое-то существо с повышенным чувством ответственности неодобрительно и хмуро следило за песчаным духом. Не удержался, щёлкнул над ним кольцом хвоста, осыпая колкой пылью, злорадно обвил здание и исчез среди облаков.

Непродолжительная слежка, засада, удар скорпионьим хвостом из-за угла дивана. Тонкие струи песка быстро и осторожно погружают в бархатный, ещё тихий и пустой сон; дух выжидает. Замирает, глядя на спокойно прикрытые веки; под ними ли мелькали видения, что сбылись?

Его тень перекрывает отсветы от экрана бормочущего телевизора, погружая лицо жертвы в блёклую темноту. Неосторожно песочник наступает на хрустнувший под давлением пульт, выскользнувший из расслабленных пальцев.

Он слышит песню. Незнакомые для слуха, но знакомые для чувства; многообразие мелодии заставляет азарт тугими кольцами сжиматься и расправляться в груди. Это она в прошлый раз поведала о грядущем; она где-то дальше, чем просто за гранью.

Тень рассыпается сном, возвращая цветные лучи к пляскам на лице Финли. Пульт снова в руке, и палец автоматически вдавливает уже порядком расшатанную кнопку.

Щёлк.

...по данным правоохранительных органов, этот вопиющий случай, что потряс наш город сегодня утром, нельзя отнести к акту терроризма. По всей видимости, мы имеем дело с жестоким обращением с животными, ведётся расследование...

Стук. На моменте, где кадр камеры выхватывает накрытое полотнищем угловатое тело, со стороны телевизора раздаётся гулкий стук. Звук катящегося шара, скрытого в темноте.

Яблоко ли с серебряного блюдца? Наливное, румяное, ароматное, из тех, что богатыми урожаями светились на молодильных яблонях?
Глазное ли, василисково, что до сих пор обращает в камень и оставляет ядовитый след, щекоча половицы неотделённым нервом?

Подкатилось к дивану, уткнулось боком, замерло.
Колючий, неопрятный клубок заляпанной кровью пряжи.

И нить, всё ещё уходящая в экран, замерший помехами на лице ведущей.

+2

8

Не спать. Не. Спать.

Хотя усталость сковывает тело. Не физическая, нет. Эмоциональная. Что же такого сегодня произошло? Ах, да, Рингер. Фотографии. Васи…

Нет. Ничего не было.

Всего на мгновение закрыл глаза. Новостные бредни Финли не интересны. Надо переключить и пойти сварить себе кофе. Палец нажимает на кнопку снова и снова, но она не срабатывает.

Зараза.

Говорят, богический Элвис палил по телевизору из пистолета каждый раз, когда ему не нравились новости. Изуродованную технику тут же выносили из комнаты и вносили новую.

Финли мало того, что не богичен, он вообще не Элвис. И у него нет пистолета.

Глухой стук отвлекает его от войны с пультом. Огляделся, привстал с дивана, чтобы пошарить рукой в темноте, подхватил что-то круглое и поднес к близоруким глазам. 

Клубок.

Мокрый какой-то, темный… Липкий.

Говорят, вязание успокаивает нервы. А внутри так заныло, заскребло, забилось.

Нет, нет. Не хочу. Не надо!

А пальцы уже опутаны липкой нитью, что тянет его в сторону зачарованного голубого экрана. Финли сопротивлялся, как мог, цеплялся за диванные подушки, упирался ногами в телевизионную тумбу, но его все равно затянуло. В тот самый сон.

Бывает такое ощущение, что ты это все уже видел. Например, когда пересматриваешь старый фильм ужасов. Ты же знаешь, кто и как умрет, откуда выскочит маньяк с ножом. Ты все знаешь, значит, страшно не будет.

Ни хрена подобного.

Открываются новые связи, аспекты, положения. И вот уже то, что говорят обреченные персонажи в самом начале приобретает совершенно иной смысл. Потому что ТЫ ЗНАЕШЬ.

Ник парил над тем самым парком, нет, сквером, который теперь он будет обходить за несколько кварталов. Не как птица, нет, он не чувствовал крыльев. Оставался сам собой, только все видел сверху. Мог бы улететь, чертова шерстяная нитка не пускала, раскручивая нить повествования заново.

Шерстяная, как нейлоновая леска. Мягкая, как колючая проволока.

Если бы можно было не видеть. Не смотреть. Не знать.

Но он парил, едва не задевая острые иглы ветвей. Он скользил гибким и сильным телом между стволов деревьев, уже зная, что не уйдет. Он преследовал добычу, твердо сжимая в ладони кривой ритуальный нож.

Финли помнил, как учитель истории с благодатной улыбкой на лице рассказывал, что в те стародавние времена, о которых остались только легенды, предназначенные для жертвоприношения люди шли на алтарь добровольно, дабы отдать свою жизнь во славу рода. Учитель искренне верил в то, что говорил. Просто не знал, что существуют разные типы жертвоприношений, и ритуалы тоже бывают разные. Для одних нужен свет и покой в душе жертвы, его можно добиться внушением или опиатами. Для других – яростный и кровавый бой стенка на стенку, и победный клич сливается с воем проигравших. Дар Богу – не кровь и мясо, в большинстве случаев это вторичный продукт ритуала.

Радость, страх, боль, ненависть, любовь… Вот что приносят в дар.

Именно потому для самых темных ритуалов жертву выслеживали, пасли, намекали, наполняли все ее существо ужасом неизбежности, отчаянной и бессмысленной жаждой жизни, чтобы потом гнать по лесам и весям и, настигнув, рвать на части еще живую плоть.

Правила? Конечно, есть. Но в каждом правиле есть исключения, помноженные на вдохновение автора. Это же как в кулинарии. Вот ингредиенты, вот рецепт. И если готовишь в точности, что получается что-то вполне съедобное. Но для истинного творца это лишь основа, пропорции и специи он добавляет по своему усмотрению. И в этот кратный момент совершающий ритуал опасно приближается к той грани, за которой становятся… Богом.

Острый клинок подцепляет одну пластинку чешуи за другой. Приподнимает, выворачивая на сторону и вырывает с ошметками кожи и мяса. Для того, чтобы вычертить руну на еще живом теле, что содрогается от боли, требуется особая точность. Рука в перчатке перехватывает клюв василиска с нечеловеческой силой, чтобы погрузить лезвие в уголок слезника. И в зеркальных солнечных очках охотника отражается… крик.   

Что-то внутри забивается глубже, в темноту подсознания, прячет голову под крыло.

«Мы здесь… не одни».

+3

9

Чем сильнее жертва сопротивляется, тем прочнее сети, держащие её. Чаще бьётся сердце, горячее кровь — на пользу лишь духу, по-хозяйски поднимающему из памяти сон.

И, глядя с витрин, деревьев, фонарей и отблесков фар на окнах домов, дух чует пользу. Всё верно, Финли; так и было. Прошлое, которое ты видел будущим, сейчас настоящее. Это не иллюзия, не впечатлительность — истинное предсказание. Предвидение грядущих событий во снах — явление увлекательное.

Ликует, словно дитя; доволен, как студент, обнаруживший сотню баксов в купленных в секонде джинсах. Песочник не ошибся и верно пошёл по следу; предвкушение сменилось искристым азартом. Там, внутри, кто-то спит; есть ещё одна грань, за которую можно скользнуть песчаным змеем, осторожно, но не без любопытства раскопать чужую душу.

Песочник чувствует слабость. Видит порог, за которым его аппетиты могут нанести вред и не приближается, ограничиваясь лишь необходимым, он здесь не по воле голода; он не нанесёт вреда тому, кого планирует использовать.

Если только... Чуточку. Подтолкнуть, мягко вплести лейтмотивы иллюзий в складную картинку — она уже не важна деталями, она сыграла роль. Доказала, что достойна внимания. Поэтому песочник не может удержаться; колючие пылинки оседают вокруг, не выдавая себя иначе как ореолом, мерцающим вокруг фонаря.

А кинжал — в руке, и холод рукояти ползёт к локтю, заставляя нервы вибрировать как от удара.
А кровь — на руке, коварно проникает сквозь перчатку, живой струйкой поднимается по коже. Щекочет и согревает.
А рёбра, на которых искусно рождаются колдовские заклятья, ещё поднимаются в быстром, прерывистом дыхании. Клокочет в груди кровь, пенится в углах пасти, посвистывает задорно в ноздрях, то раскрывающихся до предела, то сжимающихся в линию.

Этот пророческий кошмар удивительно приятен на вкус в сравнении с другими, что пробовал дух. Был кот, глядящий чужие жизни постоянно, отчего приедались его видения, взбалмошные и непокорные, чересчур подробные и частые, смешанные между собой. Были многие жрецы, что под влиянием песчаных рук и крепких зелий видели спутанные и горькие сны, мало связанные с реальностью. Здесь же — истинный деликатес; отборные события, вызывающие у ведуна искренний ужас.

А чешуйчатая лапа в последний раз тихо, жалобно скребёт по ровному асфальту, оставляя следы на дорожной разметке. Совсем рядом с преклонённым жрецом-охотником-свидетелем-видящим, почти касается носа ботинка, ухватило бы за щиколотку, но мышцы уже содрогаются в агонии, поджимая холодеющую конечность к брюху.

А моргнуть — и мелькнёт образ спокойствия: мощный, кряжистый дуб на обрыве над лесным океаном. Золотистый рассвет, широкая ветвь с застарелыми и свежими следами птичьих когтей; полная гармония природы в уголке, тронутом дыханием ныне забытых богов.

"Похоже на удобный насест," — подглядывает песочник, жадно запоминая местность; будь у него здесь ладошки, он бы их торжествующе потирал. Эта защитная реакция интригует, но не способна противостоять его воле, лишь приоткрывает нужный путь.

И снова — к насущному, как перелистнуть на страницу ранее. Из пустой глазницы, как из-под карнавальной маски, виден в свете фонарей измождённый мужской лик, окровавленный, глядящий изнутри испуганно.

Какой знакомый взгляд, какие родные черты; этому Финли отгул бы точно не повредил.
Какое отвратительное зеркало души — эти глаза, которых уже нет.

— Кто ты? — резонирует прямо из мёртвой глотки тонкий, приглушённый голос; миг — и в опустевшей дыре снова лишь изуродованная чернота.

+3

10

Сердце рвалось на части. Вырваться из плена липких нитей кошмара не было никакой возможности. И Финли снова и снова бежал, убивал, умирал.

Нет, умирать не страшно. Даже если очень долго и мучительно, но ты знаешь, что рано или поздно все закончится. Душа с последним предсмертных хрипом воспарит в то место, где тихо и спокойно. Где никто не достанет, не причинит боли. Только бесконечные небеса, шепот листвы и аромат дикого леса.

Это была мимолетная мысль. Невесомая и легкая, непозволительно опасная. Никто не должен знать об этом месте. И Ник постарался забыть.

И тут прозвучал вопрос. Нож замер в липкой от чужой крови руке, а сердце… Остановилось.

На вопрос отвечать нельзя. Но нельзя не ответить на вопрос. Значит, надо ответить так, чтобы никто ничего не понял. А еще нельзя молчать. Это он в одном детективе прочитал, про шпионов. Когда тебе вкалывают сыворотку правды, надо говорить. Говорить много, бессмысленно, шумно, обходя стороной только те темы, которые действительно важны.

Кто же ты, Финли?

- Никто! – так, кажется, отвечал Одиссей Полифему. – Я тот, кто заживо хоронит друзей, топит их и живыми вытаскивает из воды. Я - хозяин кольца и удачи. Я - ездок на бочках. Я тот, кто приносит бурю с востока. Тот, кого нельзя называть.

Имена сыпались с губ, как перезрелый горох из стручка. Карты в ладонях умелого шулера. Существующие и несуществующие, нелепые, разные, безжалостно вырванные из контекста, многоликие и лживые. Кроме одного.

Одно из перечисленных – истинное. Одно из многих.

Да ведь и Финли здесь не один. В буквальном смысле этого слова. Вон тот, что склонился над расчлененным василиском, а вон другой, но точно такой же, только стоит у фонарного столба. Вон еще один, чертит кровью странные знаки на мощеной булыжником мостовой. Кое-кто из Финли занялся вырезанием когтей с лапы василиска, будут милые бусики.

Так сколько их тут? Пять или шесть? Возможно, восемь.

Много ли в Бразилии Педров? И не сосчитаешь! (с)

Нет. Девять. Как карт в неполной колоде.

Царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной, кто ты будешь такой?

В толпе чувствуешь себя не так страшно. Нет, страшно, но ведь в руке нож. Есть какая-то защита. Со своими страхами надо бороться, надо встречать их лицом к лицу, кажется, так говорил его дядюшка, с опаской посматривая на ружье на стене. Помнится, он все-таки застрелился.

Стоп, речь не об этом. Василиск мертв. Впрочем, можно убить его еще раз. Или это не он?

Финли взмахнул окровавленным ножом, рассекая сгустившуюся тьму. Кажется, это был валет Финли. Потому что девятка Финли осторожно обходил площадку по периметру, а шестерка Финли вообще пытался скрыться во тьме.

Всем, понятное дело, не спастись, но один из них должен уцелеть. Выжить.

+3

11

Укрытые кошмарами души всегда сопротивляются. Это естественно — защищать то, что дороже сильнее всего. Внутренний покой, крепкие стены сознания, за которые не проникнуть врагу; но каждое усилие, направленное на побег или удар в ответ, лишь насыщает окружающую недействительность.

Чем громче крик — тем дольше эхо. Чем быстрее бег — тем тяжелее дыхание, срывающее лёгкие до крови. Ярость и возмущение  разгоняют сердечную мышцу, страх подкашивает колени.

И раз за разом после этого — чувство краткого падения в бездонную пропасть; новый всплеск адреналина, новая порция сил для духа. Финли ещё крепок, ещё может сражаться, что делает процесс увлекательнее.
И, безусловно, вкуснее.

Он бы улыбнулся, но то — привычка человеческая. Потому веселье не концентрируется на губах, расходится иглами удовольствия по всей ткани кошмара; он видит новые фигуры. Слышит новые образы. И он недаром читер — игриво берёт данные ему слова, оборачивая против исторгнувшего их разума.

Шорох земли, влажной, комковатой. Не звонкие струи осыпающегося песка — тяжёлые, липкие звуки ударов о кожу.
Скрип лопаты о камни в почве. Натёртые ладони. Запах сырости, усталость в мышцах — и всё те же глаза снизу, из могилы.

— Кто ты ещё?

Одной из фигур повезёт оказаться с лопатой в руках у края братской могилы, из недр которой раздаётся голос. Внизу — всё те же знакомые лики; фокусы с пространством песочник любит.
Край осыпается, сминается, рушится под весом, под твёрдой подошвой обуви. Инструмент падает из рук, потому что хочется цепляться за край, который продолжает осыпаться, сминаться, обращаться в оползень вместе с телом. Вниз — к ним.
Вниз — к самому себе, под новый неумолимый дождь из комьев земли, потому что всегда есть кому подобрать лопату.

— Кем ты был?

А золото — металл тяжёлый. Клонит к земле, давит на плечи, ошейником-кольцом смыкаясь на шее; и буквы на гладкой поверхности горят совсем по канону, но — изнутри. Выжигают следы на тонкой коже, алым на бледном, прикрытые пошлым, на вкус духа, металлом. Кольцо ровное, приравнивает шею к своей окружности, немилосердно сдавив гортань.
Минус ещё один. Ещё один не ответит.

— Зачем ты был?

Тонкая спица пронзает древесину, мелькая перед взглядом металлическим блеском, и в отверстие от неё струится свет фонарей. Видна пыль от изогнутых, формирующих бочку досок, пляшущая в одиноком луче. Свист, удар. Вторая с иной стороны бьёт, угодив под ребро, и медленно втягивается назад. В бочке душно, жарко, тесно; новый удар — и ошпаривает огнём боли икроножную мышцу.

Ой, ты сказал: "на бочках"? Песочник извиняется, молча, про себя, издевательски. Всего лишь две буквы заменить на одну — а какой результат; это ли не искусство?
Настанет черёд, когда неведомая сила направит пленнику иглу в глаз. Этот — ещё ответит. Время ещё есть.

И время отмеряется шумом ветра в небе, расцвеченном ранними лучами солнца. Отмеряется гулом воды, когда канализационные люки неподалёку тревожно подпрыгивают, дребезжат и предсказывают невесёлое. Шанс ещё есть, но дарован он будет не жертве, а охотнику.

+3

12

Тьма рассыпается под взмахами ножа толи пылью, толи мелким песком, даже свет фонарей становится приглушенным, мерцающим. Их свет пульсирует в унисон с перепуганным сердцем. А если погаснут совсем? И станет темно…

Как в могиле. Огромной и бездонной братской могиле. Ты на самом дне, но ты же живой, просто те, кто сверху, этого не знают. Надо выбраться, надо подать знак. Но тело налилось свинцовой тяжестью, оно завалено другими телами, такими же холодными и неподъёмными, как твое. А вместо крика горло издает только сиплый птичий писк, как у придушенного безжалостной ладонью воробья.

- Я никто. Никто. Никто. Меня нет, - песок на зубах, но Финли продолжает беззвучно шептать со дна своей собственной бездны.  - Когда тебя нет, никто не может причинить тебе боль. 

Тот, что у края, лишь быстрее орудует лопатой, потому что знает. Он тоже может оказаться там, на дне. Быть может, он уже там. И он с остервенелой яростью ворочает слипшиеся комья глины, сталкивая их вниз. Слишком близко от края. Слишком.

«Кем я был? Ты лучше спроси, кем я не был. Не был лжецом, предателем, убийцей… Стоп. Был. Убивал… Тогда, скорее всего, лгал, предавал, мстил. Пытался простить и не таить зла, не получалось. Это не моя философия. У нас всегда было так, око за око, зуб за зуб».

У кого у нас? 

Всегда боялся упасть. Выпасть из окна или моста, даже смотреть не мог вниз. Никогда в жизни не летал на самолетах, не лез в горы, не подходил к краю обрывов. Словно внутри зажигался какой-то предохранитель, не позволяющий вспомнить, что такое настоящая свобода, дарованная небом.

Кто боится свободы?

Тот, кто однажды ее уже потерял.

Тот, кто знает, как тяжелы ледяные цепи, как душат объятия смирительной рубашки, а железное кольцо оков стирает кожу до незаживающих окровавленных струпьев. Ошейник давит на истерзанную криком гортань, а ты продолжаешь рваться с цепи обезумевшим зверем, в надежде, что в этот раз свет померкнет перед глазами навсегда.

Не зверем. Птицей.

- Я не знаю, не знаю, - даже не замечая, что лицо залито слезами. Ладони упираются в деревянные стенки крохотной темницы. Сам бы хотел знать. А еще лучше спросить Его, зачем создал? В насмешку над бытием? Из прихоти? Может, спьяну или в лихорадочном бреду?

Ненавижу.

Здесь одни занозы, и они колются. Впиваются в бока, шею, локти. Взвизгнул, почувствовав, как одна из них кольнула под ребра. Попытался увернуться от второй, но разве же тут увернешься. Особенно от этой, последней, что замерла на одно мгновение перед янтарно-желтым птичьим глазом. Зажмурился, закрылся руками-крыльями, уже зная, что от иглы это не спасет, что она вот-вот пронзит птичью голову насквозь. Когтистые лапы ударили в дно чертовой бочки, заскреблись в очередной безуспешной попытке освободиться.

- Стой, прекрати! – горло срывается криком. - Хватит! Хватит… - обессиленно, стараясь унять нервную дрожь. Он даже не пытается разглядеть в крохотных отверстиях своей темницы своего мучителя. Какая разница, кто? Он явно сильнее. Но это только сейчас. - Чего тебе надо?

Он не сдался. Нет. Это просто маленькая уступка. Передышка. Чтобы понять, что делать дальше. Даже если это очередной самообман, пусть все это прекратиться. Хотя бы на пару мгновений.

+3

13

Бороться с кошмаром — вязнуть в зыбучем песке. Сильное сопротивление тревожит неплотную опору, погружая тело всё глубже; так и с разумом. Всё по одному сценарию. Сначала — уверенный отпор, и стоит попытке с треском провалиться, захлёстывает первая волна отчаяния. На ней летит новое испытание, после чего жертва всегда думает лишь об одном.

Страшно. Но, главное, чтобы не...

И попытка вообразить что-то воистину пугающее всегда кажется верным шагом, который обесцветит творящийся ныне ужас, спасёт от удушающей петли. Ошибка всех спящих — песочнику лишь это и нужно; заглотив наживку и отступая назад, пытаясь оборвать леску, они наступают в медвежий капан.

Он чует его. Запах настоящего страха, который тянет к себе крепче, чем тайна неведомого существа; слаще и пьянее обречённости похороненного заживо. Песок впитывает образы, рождённые измученной жертвой, потому что всё, что в её голове происходит, принадлежит сну.

Истязатель задаёт вопросы размеренно и будет продолжать, пока не получит ответа, а он уже близко; удерживается разумом и выдаётся подсознанием. Как всегда и навеки, кошмар не собьётся от чужих слёз, не отзовётся на вопросы в ответ; всё равно этот сон к рассвету обратится в смешанную дымку, удушливую и горькую, но лишённую подробностей. Песочник всегда заметает следы.

Что ему нужно? В данный момент — всё.

И всё замирает.

— Подожди, я сейчас... — скрип крышки; дерево не поддаётся, упрямо держится. Шорох снаружи успокаивает, звучит обыденно-человечески, шаги вокруг не зловещи, никто не дышит злобно за тонкими, но крепкими стенками темницы. И кажется, что за пределами её — не сцена убийства, не тёмный провал могилы, а солнечный жаркий день, тёплыми лучами рвущийся в щели меж досками.

Сейчас кто-то откроет наконец эту бочку, и всё станет хорошо. Дно бочки отчего-то скрипит под весом пленника; шаги затихают.

Или не станет?

Словно бутон, распускаются доски от дна к крышке, обращаются в алые тонкие лепестки, пока над головой пробиваются полные чёрной пыльцы маковые тычинки; они касаются лица, оставляя полосы и пятна пыли. Гигантский цветок лёгче воздуха, он остаётся парить в высоте, пока под Финли расстилается бездна, пригласительно тянет вниз. А внизу — всё тот же дубовый океан, но так далеко внизу!

Затмевающий солнце цветок выглядит сюрреалистично, продолжая ронять смолистые крупинки вниз, оседающие на перьях и спине. Раз птица — так лети; память тела отзывчивее выдаст всё, что хочет знать создатель кошмара.

+2

14

Голос.

Голос за пределами душной и темной темницы. Не угрожающий, нет, и совсем не тот, что задавал только что вопросы, на которые Финли не знает ответов. Тот, снаружи, хочет помочь.

Надежда – худшая из придуманных пыток. Нет ничего проще обмануть того, кто сам желает быть обманутым, лишь бы хоть на мгновение почувствовать себя в безопасности. Финли вслушивается, позабыв как дышать, все еще сжавшись в комок. Здесь внутри, чертова тьма заноз, поэтому крыльями лучше не махать.

Крыльями? Впрочем, почему бы и нет. Очень может быть, что быть птицей намного безопаснее, чем Николасом Финли.

Кто это вообще такой?

Где-то глубоко внутри голос разума призывает поостеречься. Никто не знает, что там, за этими дубовыми стенами. Может быть здесь, внутри, безопаснее. А снаружи…

Солнечные былинки парят в нагретом воздухе, наполненном запахом летнего леса и диких трав. Деловитая пчела безуспешно пытается втиснуться в ультрамариновый цветок колокольчика, пока остальные атакуют заросли иван-чая и спиреи. Ветер теребит кучерявые кроны вековых дубов, пропитываясь крепким духом горьковатой коры и еще зеленых желудей.

Лепестки у мака шелковые, прохладные и почти невесомые. Золотистая пыльца осыпается прямо на перья, и Птица естественным движением пытается встрепенуться, освободиться, впрочем, без особого рвения. Это же не занозы. Не острые безжалостные лезвия, несущие боль, не каленое железо, оставляющее на коже глубокие незаживающие раны.
 
Всего лишь сон.

Стоп. Что за глупости. Разве можно спать во сне? Но сознание уже проваливается в какую-то бездонную дыру, уходит, минуя воспоминания о прошлых жизнях, вниз, до самого истока.

Внезапно пленник потеряет опору под ногами и птичьи лапы испуганно сжимаются, царапнув пустоту. Сердце ухнуло и внезапно рванулось куда-то из груди.

Мать моя… Падаю!

Ахнул, кувыркнулся через голову раз или два, замахал отчаянно руками-крыльями и вдруг, неожиданно для самого себя… Полетел.

Мощный удар крыльями рассек воздушный поток надвое, и ветер сам подхватил вестника в объятия, как старого друга. Засмеялся, закружил, любовно лаская каждое перышко. И сердце снова рванулось из груди, но в этот раз от радости. От того самого давно забытого и вычеркнутого из памяти ощущения полета и себя самого.

Вон он, тот самый заветный дуб на крутой излучине морского берега. С одной стороны – предвечный лес-прародитель, с другой безграничное море – исток жизни. А на востоке клубится и утробно ворчит послушная призыву буря. Та самая, что вестник Велеса приносит на кончиках своих крыльев.

+3

15

Приманка работает, как должно, притягивает к себе всё внимание; лишь наживка, обман, призванный причинить ещё больше боли, прикрывающий собой острый, зазубренный крючок.

Вне снов это зовётся надеждой.

Они всегда ведутся. Герои бегут к дверным проёмам, из которых струится тёплый, нежный свет; бегут прочь из чащи на уютные лесные полянки. Верят, потому что разум склонен верить, и особенно разум тех, кто некогда был близок к богам. Этого Дариуш не исключает, и потому бьёт наугад точно в цель, улавливая густые, приторные на вкус нотки облегчения и радости. Надежда — не что-то лёгкое и трепетное, она липнет, словно патока, портит ужин зачастую, как если бы блюдо было пересолено. Потому песочник обрывает её на зачатке; ломает реальность, выпуская птичку из клетки. Бросает в бездну, что сотворил не сам, лишь пробил очередную брешь в хлипкой защите; провёл дальше в прошлое, смешав с сотворённым умело и естественно. Здесь не отличить, какая деталь — истина из воспоминаний, какая — очередной вздох кошмара.

Рушится следом потоком пыльца, щупает тонкие, гибкие перья, незаметно поглядывает с изнанки на изменившееся лицо. Неуловимо вытягиваются черты, приобретая мягкость и новую форму. И дух не отступает, но выжидает, облачком летит вкруг от упруго бьющих по воздуху крыльев, принюхивается к буре. Опасна ли? Ни в коем случае; нет в ней силы, лишь видимость.

Его цель — не нажраться вдоволь, и поэтому кошмар не пользуется передышкой, оставляет в покое. Сейчас это создание пообвыкнет, поймёт, что окружающий мир — не плод фантазии. Что он сам, такой, какой летит — реален, пусть и в прошлом. А песочник подождёт внизу. Уже видно губительное касание на некоторых ветвях, на некоторых деревьях: выцветает в пепельно-жёлтый цвет картинка леса, оставляя живой лишь тот самый дуб на обрыве. Ветер, что в вышине треплет оперение, внизу теперь гоняет пыльные смерчи; застыла дубрава скульптурой, не колышется, а у корней, покрытых ещё дышащей корой, примостился хрупкий, точёный силуэт. Зоркий птичий взгляд наверняка разглядит неестественно вытянутые пропорции, украшенные тонкими когтями длинные пальцы; безликое лицо, словно маска прикрывающее что-то под собой. И в ответ на интерес — поднимает чудовищную ладонь, машет, манит к себе не только хозяина сна, но сам ветер, влекущий вниз к обрыву. В первую очередь, его цель — удовлетворить интерес.

+1

16

Крылья слабеют, и каждый взмах дается уже с трудом. От просто отвык. Столько лет… Сколько? Обрывки воспоминаний из прошлых жизней мельтешат в памяти, как редкие осенние листья. Вестник раздраженно и устало уворачивается от них, отмахивается, прячется в воздушных потоках. Он не хочет вспоминать. Что-то в этих обрывочных воспоминаниях пугает его, сковывает сердце предсмертным холодом, дразнит невыносимой мукой.

Нет, нет, ничего этого не было.

Воздух словно сгущается вокруг и каждое движение крыльев приходится совершать с усилием, заставляя себя двигаться вперед, к спасительному дубу. Там хорошо. Тихо. Там можно отдохнуть.

Порывы ветра сначала подгоняли, подхватывали его, а теперь словно в насмешку швыряют по сумрачным небесам, позабывшим о солнце. Да и лес внизу уже не такой дружелюбный, он словно поражен какой-то болезнью, заставляющей чернеть листву. Болезненная судорога скручивает корявые ветви, словно жадные лапы.

Лес умирает.

Это так страшно. Видеть это снова. Как умирает вера, сила старых богов… Как умирает сама жизнь. Вспомни, Вестник. Сколько раз ты умирал вместе с ней? Вместе с Ним.

Кто там, рядом с дубом? Это Он? И сознание само наделяет нелепую тощую фигуру знакомыми чертами. Тем, что так желанны и так ненавистны. Ненависть и боль отрезвляют и Гамаюн замирает в воздухе. Замирает на мгновение, чтобы яростно рвануться прочь.

Слишком поздно. Птицу словно притягивает вниз невидимыми нитями и ветер, предатель, подгоняет в спину, словно другого выбора нет. Вестник сдался не сразу, черпая силы уже не из ненависти, а из страха.

Тот, внизу, совершенно другой. Безликий, бестелесный, все время меняющий форму, как оплывающая под огнем пламени свеча. Как кочующие по пустыне барханы, таящие внутри бездонные пропасти. Зыбучий песок. 
Как можно было так ошибаться?!

Силы почти оставили Вестника, когда он опустился на старую ветвь дуба. Сложил крылья, вздернул гордую красивую голову, отчаянно вцепившись когтями в свой насест.

- Кто ты? Чего ты хочешь? – жалкая попытка сохранить иллюзию контроля над ситуацией.

«Зачем ты меня разбудил?»

А сердце с перепугу чуть из груди не выскакивает, так и рвется из птичьей груди.

+1

17

Повелитель кошмаров любит навязывать свою игру, но ещё больше — быть её частью. Жертвы, забывшись, начинают лепить из него устрашающие фигуры, что песочник с превеликим удовольствием позволяет. Нет ничего слаще тех моментов, когда чужая воля изменяет форму, облик, а после с новой силой пытается вырваться, видя собственное творение так близко.

Иные столь искусны в истязании себя, что Дариушу не приходится даже стараться — просто быть рядом, подсказывать ненавязчиво и просто быть материалом. Вот и птицекрылый с высоты касается его мыслью, неосознанно, но уверенно и с определенной долей мастерства. Духу неинтересно, кем он стал в чужих глазах — интересно, сколь сильную волну негодования вызвал новым обликом. Длится это, увы, недолго; песок вновь разглаживает черты, теряет устрашающую силу.

И запоминает, впитывает в себя страх и ненависть, потому что вернётся сюда ещё не раз. Слишком уютный лес, слишком прекрасен вид неба, в котором одиноко скользит жертва; всё ниже, подвластная воздушным потокам.

Крепкие когти снова оставляют белёсые следы на коре. Песочный дух медлит, глядя снизу вверх; он мог бы видеть со всех сторон, но фокусируется лишь одним местом. Так проще, когда идёшь на контакт — с собеседниками говорят чаще, чем со шкафом, камнем на дороге или деревом.

Хотя что невозможно во снах?

С лёгким шорохом он расплывается, сливаясь с нахлынувшей из лесной подстилки новой массой песка; змеем обвивается вокруг ствола дуба, скользит выше и словно бы не кончается. Лишь когда змеиная голова возвышается вровень с птичьей, из подлеска показывается хвост с утолщением на самом кончике; вместо ответа сначала раздаётся резкий, предвещающий живым гибель стрёкот погремушки.

Твой сон, — шипит, пробуя языком воздух, но не приближается. Пока что. — И я хотел тебя. Здесь. Увидеть, — пульсирующим движением змеиное тело сжимает в объятьях дерево, заставив кору неприятно заскрипеть о песочного цвета чешую. — Как твоё имя?

+1

18

То, что ты смотришь на него сверху вниз отчего-то не прибавляет уверенности. Лицо незнакомца все время ускользает от внимания, взгляд не фокусируется. Впрочем, не важно. Это не друг. Враг?

Змеиное тело оплетает ствол могучего дуба, а кажется, что это хрупкое птичье горло захлестнула кожаная петля. Вестник зачарованно замирает под чужим гипнотическим взглядом. Сон? Всего-навсего? А кажется, что прошла вечность. Сил почти не осталось. Он устал. Устал убегать, устал прятаться от самого себя, устал бояться.

Сильнее страха только ярость, обращенная к вечному антагонисту крылатого вестника - змею. 

Как там гласит народная мудрость? Рожденный ползать - летать не может. Этой вражде слишком много лет. Вечная война между небом и землей. Две силы, два мира, два начала, без которых и мира-то не было бы. Но это повод прекратить воевать. И на предупреждающий шелест змеиной погремушки Вестник воинственно распахнул крылья, отступая всего на шаг. Был бы клюв - выбил бы змеиный глаз. Или сразу по темечку - тюк, и нет ползучего гада. Но у птицы человеческое лицо, лицо Николаса Финли, что сейчас у себя в полупустой и темной квартире отчаянно сжимает в своей ладони изломанный пульт от телевизора, не в силах вырваться из кошмара.

- Что ж, значит твое желание сбылось, - прозвучало высокомерно, есть за Птицей такой грех. - Я посланник бога Велеса, глашатай его воли, предвещающий будущее тем, кто способен его услышать, - смерил ледяным взглядом. - А вот кто ты - мне пока не известно.

"Только дернись, аспид, располосую когтями на кожаные ремешки, модные, змеиные, очень дорогие, как от Гуччи..."

+1

19

Змеи всегда пробуют воздух на вкус. Песочному этого не требуется, лишь формальность, видимость реального, которая заставляет верить в сон. Необходимость в обмане частично отпала, но всё ещё мелькает раздвоенный чёрный язык, поблёскивает гладко, как и глаза, на миг скрытые полупрозрачной плёнкой. В воздухе витает не только панический страх человека, но и оттеняющие хорошо знакомый привкус гнев и гордыня, исходящие из более сильной части души. Бессмертной, наделённой талантом и жизнью, но пропадающей в теле обычного работника пера.

Чем глубже, тем интереснее, вкуснее и ярче, и лишь ради такого дух ныряет в омуты незнакомых сознаний, не зная их глубины и что скрывается в темноте. В этот раз ему кажется, что удача на его стороне, и не ошибается. Слышит чужой, уже менее знакомый голос без дрожи и нарастающей истерики, гулкий, отдающийся в кроне и стволе дерева незаметно для самой птицы. Вестник не знает, насколько силён, сон сковывает цепями получше любого транквилизатора.

Ещё один виток змеиного тела ложится уже на обжитую ветку, кольцом сжимает у основания. Дух не торопится отвечать на вопрос, тянет время, как карамельные нити; кажется, оно так же застывает на воздухе и ломается с еле слышным хрустом, пока голова змея скрывается по низу ветви и вновь поднимается с другой стороны, подбородком уложившись на кору почти у ног своей жертвы. Посланник бога? Богов больше нет. Значит, беззащитен. Песочник ликует в глубине души, потому что перед ним — настоящее сокровище, недоступное простому взгляду, скрытое там, где он всесилен. И гордо сверкающий глазами прорицатель отныне будет петь. Нечасто, но будет.

Всего лишь сон, — змеиный шёпот звучит умиротворённо настолько, насколько это возможно для гигантского чешуйчатого создания. — Но я способен тебя услышать, — нет, он не будет выпрашивать складных песен о грядущем, но довольно ясно намекнёт о своём интересе.

Что будет в случае отказа? Новая игра. А пока что оживает вокруг лес, снова наливаются цветом деревья в отдалении, возвращая листьям гибкость и яркость, а чешуя наливается глянцевой чернотой, превращая гигантского змея из живой песочной фигуры просто в живую.

— Над нами больше нет богов, Вестник.

+1

20

Они были разными. Тот, кто знал о себе лишь то, что ему позволили знать, и тот, о ком давным-давно все позабыли. Тот, кто родился в простой ирландской семье около тридцати лет назад и тот, чьи годы существования исчислялись веками. Один панически боялся высоты и змей, а другой парил над облаками и воевал с могучим Полозом сколько себя помнил.

Их было двое, и они были едины, хотя Финли не знал о Вестнике, а Вестник не желал знать о Финли. Гамаюн все свои человеческие воплощения тихо ненавидел. Столько боли, разочарований, откровенной и презираемой им человеческой слабости... Когда-то он любил людей. До тех самых пор, пока они не сломали ему крылья. Теперь ничего не осталось, даже сил ненавидеть и убивать.

Он не хотел перерождений ни в одном теле, но кто его спрашивал? И вот опять, снова и снова. Словно кармическое проклятье древних индусов, не позволяющее достичь нирваны, пока не выполнен кармический долг. Колесо сансары. Быть может и стоило покончить с этим, заставив Финли вылакать до дна канистру стеклоочистителя или шагнуть из окна редакции прямо на машину главного редактора, но что это меняет?

Сейчас следовало оставить в стороне предрассудки. Финли выпускать нельзя, его почти первобытный ужас перед змеями мог уничтожить их обоих. И Гамаюн был вынужден оттеснить сознание человека на задний план.

И вот он, змей, совсем рядом. Еще мгновение назад шелестел золотистыми песчинками, и вот уже искрится аспидно-черной чешуей. Бесконечное змеиное тело порочно стелется по стволу могучего дуба, сжимает его в своих объятиях... Его язык трепещет, лаская воздух, а задыхается Финли. 

Тихо, Финли, спокойно. Не орать! А то сверзнёмся с ветки оба и костей не соберешь.

"Над нами больше нет богов, Вестник"

Это и есть самое страшное. То, чего Гамаюн так и не смог простить богам. Ушли, исчезли, оставили без защиты, без надежды, веры... Без любви.

Треугольная голова огромного змея замирает в опасной близости от когтей Птицы, и Вестник угрожающе шипит, отчаянно хлопая крыльями. Но не нападает. Не может. Когти словно увязли в коре древнего дуба и не отпускают на свободу. Он вообще не понимает, что происходит и почему он разговаривает с ползучей тварью, вольготно растянувшейся на его личном дереве. Его не обманывает умиротворяющий шелест змеиных речей, он напуган. 

- Я не буду больше петь, – яростно, отчаянно и безнадежно. – Оставь меня в покое! Меня больше нет!

+1


Вы здесь » Godless » flash » [30.05.18] all in